В самой темной чаще леса
Водяной сидит на пне,
Давит душная завеса
На болотной стороне.
Лишь русалкам все потеха,
Танцевать –не горевать,
Водяному не до смеха
Хочется жену сыскать.
Глянулась ему девица
Из соседнего села
И стройна, и круглолица,
И румяна, и бела.
Вот зовет к себе ворону,
Так мол, сяк, ей-ей не вру,
Обаять одну персону
Подсоби, а то помру.
Призадумалась кума,
Как же справлюсь я сама,
Тут же цельная наука
В смысле происков ума.
Как тут сделать молодца
Из такого холодца,
Ведь на нем одних пиявок
Посчитай что пол-лица.
Чтобы этою весною
Дошло дело до венца,
Чтобы чудище лесное
Обратилось в удальца,
Надо к филину слетать,
Посудачить, потрещать,
Он видал как в полнолунье
Можно нечисть обращать.
Шли всю ночь переговоры,
Солнце встало на восток,
Сделал филин для вороны
С нужным зельем туесок.
Рецептурные дела
Дарят новые тела,
Вероятность неудачи
Существует, но мала.
И по каплям из пипетки
На болоте между пней,
И следы еловой веткой
Заметала поскорей.
Тот и этот мир на связи,
Свет и тьма сошлись в борьбе,
Вышел молодец из грязи,
Не красив, а так себе.
На чуть-чуть оборотился
И на прежнего похож,
Но внутри одушевился,
Стал наряден и пригож.
Может быть квашня поспела
И воды не пить с лица,
Все равно любое дело
Надо делать до конца.
Так и двинул молодец
Из болота наконец,
Прямиком пошел в деревню
Звать дивчину под венец.
Говорит ей: «Весь я тут,
Что не так, то люди врут,
И готов в совместной жизни
Создавать тебе уют.
Ну, а то что не пригож
И на лешего похож,
Но зато я домовитый,
Вот держи на память брошь!»
Зелье высшего разлива
Наливалось тишиной,
Дева парня полюбила,
Не смотря, что водяной.
Так и жили не спеша
На двоих одна душа,
Повесть та антинаучна,
Но для сказки хороша.
Сказка – ложь, да в ней намек,
Семинар, пример, урок,
Даже в карканье вороны
Иногда бывает прок.

Жил в деревне мальчуган,
Звали все его Иван.
Был он главный озорник,
Хоть и ростом не велик.
Он проказничал, шалил,
Маму слушать не любил.
И однажды просит мать
В роднике воды набрать,
Но Ивану было лень,
В лес сбежал он на весь день.
Долго-долго там бродил -
Всё домой не уходил.
Начал он уж уставать,
Но пусть нервничает мать.
И добрел он до реки,
Где вокруг одни пеньки.
Там он встретил старика,
Был зелёный он слегка.
То был хитрый водяной.
Стал он Ваню звать с собой:
"Подходи сюда, дружок,
Дам я вкусный пирожок,
Рыбкой свежей угощу,
Мир подводный покажу."
Любопытный наш Ванюша
Маму никогда не слушал,
Все запреты нарушал,
Про опасность забывал.
Сладким он речам поверил,
Водяному жизнь доверил.
Ближе подошёл к воде,
Миг - и он на глубине.
Крепко водяной держал
И всё дальше уплывал.
Ваня понял - он в беде,
Нет здесь помощи нигде.
Хоть и громко он кричал,
Лес безмолвно лишь молчал.
Чудо лишь могло помочь.
Наступила резко ночь.
Вдруг луч света появился,
К нему Ваня обратился:
"Света луч, мой дорогой,
Помоги, верни домой.
Я теперь послушным стану,
Помогать я не устану.
Мать я буду защищать
И от бед оберегать."
Появилась вдруг из света
Девушка - милее нету.
То красавица Бродница,
Так прекрасна, белолица.
На земле одной ногой
Дверь держала в мир иной.
Ваню за руку взяла,
Тихо молвила она:
"Водяной, остановись,
Забирать не торопись.
Пусть вернётся он домой.
Был он послан нам судьбой.
Пусть урок усвоит сей,
Нету в жизни ведь важней,
Чем родителей любовь, 
да послушание сынов.
Он сейчас пообещал,
Что теперь послушным стал."
Скрипнул водяной зубами,
Грозно посмотрев на Ваню,
Пальцем Ване погрозил
И на берег отпустил.
И во что там было мочи
Прибежал домой лишь к ночи.
Маме всё он рассказал
И ошибки все признал. 
Матушка его простила,
Накормила и отмыла,
Уложила спать в кровать.
Ваня понял, что лишь мать
Зла ему не пожелает,
От всех бед оберегает,
Хочет лишь ему добра
И простит его всегда.
Изменился наш Ванюша,
Стал теперь всегда послушным.
Стал он людям помогать
И Бродницу вспоминать.
Ваню все теперь любили
И урок тот не забыли.
Все, кто слышит предков глас,
Исполняет их наказ,
Из беды всегда спасется
И домой живым вернётся.
А коль будешь обещать,
Слово должен ты держать.

На берегах Байкала, где ветер поёт,
Где в водах глубоких легенда живёт,
Жила Арюна - ангел светлых вод,
Крылом она утро в края всем несёт.

Крылья, как блики на утренней зыби,
Взгляд - словно озеро в ясной улыбке.
Хранила она Байкал много лет,
Чтоб был он чист, чтоб длился рассвет.

А в это время у самого берега,
Где волны ласкают песок в серебре,
Нерпёнок - Хубун, малыш озорной,
Плавал с мамой в воде голубой.
Пушистый, весёлый, с глазами большими,
Любил он нырять за рыбками морскими.
Мама учила: «Смотри, дорогой,
Байкал — наш дом, он такой родной.
Береги его, милый, всегда береги,
В чистоте его воды — наши дни».

Но однажды волны пошли не в лад,
Забурлил Байкал, загрохотал водопад.
Из глубин поднялся Лусуд - хан могучий,
Водяной дракон, властитель кипучий.
Чешуя - как лёд в полуночной тиши,
Глаза - два огня в тёмной глуши.

Лусуд - хан, древний страж глубин,
Грозно воскликнул: «Мир ненавистен!
Люди сети бросают без меры, без края,
Мусор бросают - вода угасает.
Байкал теряет силу, свет его гас,
Кто остановит беду в этот час?»

Хубун вдруг закашлялся, весь он дрожит,
Вода стала вязкой – не может он плыть.
«Мама, - шептал, - мне плохо, помоги,
В этой воде я не сможем мы жить…»

Мама‑нерпа встревоженно глянула вниз:
«О, ужас! Байкал стал совсем нечист!
Пластик, бутылки, грязь и мазут -
Здесь жить нельзя, здесь беды идут».

Лусуд хан, увидев нерпёнка в беде,
Хвостом ударил по тёмной воде:
«Довольно! Довольно грязи и бед!
Байкал - наш дом, ему нужен свет!»

Арюна крылья расправила смело,
К дракону спустилась, где, буря кипела:
«Лусуд - хан, властитель вод вековых,
Я с тобой, мы спасём наш дом.
Не гневом, а мудростью путь мы проложим,
Людей образумим, Байкал сбережём.
Давай им покажем, как мир наш хрупок,
Как драгоценен чистый поток».

Дракон задумался, хвост опустил,
Взор суровый чуть-чуть смягчил:
«Хорошо, ангел, будь по - твоему,
Но как убедим мы род людской в том?»

Арюна взмахнула крылом серебристым,
Над Байкалом вспыхнул луч золотистый.
Лусуд - хан выдохнул пар голубой —
Над водой возник образ живой:

Видение: озеро мутное, мёртвое,
Рыб нет, птиц нет - всё холодное, чёрное.
А рядом - люди, в печали, в тоске:
«Где же Байкал наш? В какой он грязи…»

Люди, увидевшие этот урок,
Поняли вдруг: Байкал - не поток,
А живой организм, дом родной,
Что беречь надо всей семьёй.

Они взялись дружно за чистый труд:
Берег убрали, порядок несут.
Сеть убрали, мусор собрали в мешки,
Чтоб воды Байкала вновь были светлы.

С тех пор на Байкале - лад и покой,
Люди чистят берег, хранят водопой.
Лусуд - хан в глубинах порядок блюдёт,
Арюна над озером крылья несёт.

А нерпёнок Хубун с мамой теперь
Плывут в чистой воде, им открыта дверь
В мир, где природа в гармонии живёт,
Где каждый о Байкале заботу несет.

С тех пор на Байкале - лад и покой:
Утром ангел летает над водной строкой,
Ночью дракон в глубине сторожит,
От зла и беды Байкал сохранит.

На дне, где свет не достаёт,
Где ил прохладу стережёт,
Жил Водяной. Не старый, нет —
Лет триста с хвостиком, в расцвете лет.
Вокруг него — коряги, тина,
Немая водная равнина.
А он сидел на камне мокром
И разговаривал с пескарём.
— Скажи, — вздохнул он, — почему в реке
Никто не слышит меня вдалеке?
Я крикну — эхо проглотит ил,
Я запою — кто б меня оценил?
Пескарь моргнул, вильнул хвостом:
— Ты просто слишком, брат, знаком с нутром.
Ты снизу вверх всё смотришь, Водяной,
А надо выйти — и побыть с луной.
Но Водяной боится берегов:
Там люди ходят — без чешуи, без слов.
У них глаза сухие, как песок,
И каждый звук для них — пустой щелчок.
Однако тина стала душить грудь.
«Достало! — молвил. — Попробую рискнуть».
Всплыл. Ночь. Луна. И тишина —
Не та, что снизу, а другая:
Глубокая, как мать сыра земля,
Ни дна, ни берега — одна черта.
— Эй, люди! — крикнул. — Я здесь. Я есть!
У меня в руке — водная взвесь,
За спиной — сто затонувших вёсел,
В горле — голос, что никто не сносил,
А всё молчал — потому что не спросил.
И вдруг ему ответил кто-то в темноте.
Не человек — мальчишка на мосту.
— А я тебя давно ищу, — сказал, —
Ты что, не видишь? Я к тебе расту.
Мне надоело наверху молчать,
Когда вода умеет отвечать.
И Водяной заплакал. Не от зла —
От неожиданного тепла.
Вода смешалась со слезой людской,
И с той поры у них один покой:
Мальчишка шепчет в реку — что болит,
А Водяной молчит, но говорит.
Не голосом — ряской и ветром,
Холодным утром и тёплым вечером.
А тот, кто думает: в омуте — черти,
Тот просто не слышал, как тишина — это твердь,
Как вода помнит всё и не просит ответить.
И не стоял на мосту в ночи,
Где тишина — не клыки, не мечи,
А просто вода обнимает слова.
Вот так и родилась эта сказка. Едва.

Бледным покрывалом стелется туман,
Ночь стряхнула звёзды со своих дорог.
Запахи ночные – от травы дурман.
Сбившийся прохожий к озеру идёт.

Вышел он сегодня позже, чем всегда.
Да и выпил много в шумном кабаке.
Видно перепутал и свернул туда,
Где опасно ночью подходить к воде.

Своим чутким ухом шёпот уловив
Девушек, что ночью к озеру пришли.
Он, про осторожность напрочь позабыв,
Двинулся на голос девичий вдали.

Там, на бережочке – целый хоровод
Девушек прекрасных – лица, как фарфор.
Волосы струятся будто дивный шелк,
Гибкие фигуры, нежный разговор.

Часто говорили жители тех мест,
Что нельзя к озёрам ночью подходить.
Но не верит путник. Сняв нательный крест
Он выходит к нимфам хоровод водить.

Озеро застыло зеркалом немым,
Тёмного коварства полно своего.
Парень очарован мороком хмельным,
Милостью небесной не спасти его.

Выкатилось солнце с утренней зарёй.
Разогнали сумрак яркие лучи,
Озарили берег тихий и пустой,
Словно никого и не было в ночи.

Может быть, конечно, это ерунда,
Страшные рассказы про озёрных дев.
Только сгинул путник раз и навсегда,
Этих мест опасность в них не разглядев.

В лесу, где темень, кроны заплетая,
Где озеро хрустальное лежит
С прозрачной рябью и красой пленяя,
Девичья душенька по дому все скорбит.
Струятся пряди цвета темной тины,
Глаза её задеты пеленой,
И голос льётся странный, теплый, тихий,
Не мертвый зов тот, но и не живой.
Та песня заливают всю поляну,
Из кос своих плетёт она венок
Сапог тяжелых поступь молодая
Разрушит этот дивный уголок.
Срывая ягоды с кустов и их съедая,
Насвистывает парень удалой напев,
Из ножен острый меч свой доставая,
Он рубит ветки, наплевав на грех.
Едва рукой коснулся глади синей,
Девица вздрогнула и, оборвав запев,
Протягивает свои руки, словно спицы,
Чтоб юношу закрыть с собой навек.
Темница вечная, свет солнца затмевая,
Охладит юноши как сердце, так и пыл
На дне его навеки оставляя,
Где тиной станет он и жизнь похоронит.

В Ульяновске (бывшем Симбирске) существует памятник природы Маришкин родник. Бытует много вариантов народных преданий о вдове Марине и Иване Курчавом. За основу стихотворения взята симбирская легенда «Марина-русалка» из сборника Д. Н. Садовникова "Сказки и предания Самарского края" (1884г.), записанная со слов симбирской мещанки Е.Г. Извощиковой и сообщенная М.И. Извощиковым.

Жил у Спаса под горой
Иван Курчавый молодой
Совместно с матерью, отцом
И был приметным молодцом,
Румяный, полный, белолицый,
Ну как в такого не влюбиться,
И бандурист – каких сыскать,
Гордились им отец и мать.
Владел он струнами умело,
И девка каждая робела
При виде Ваниных кудрей,
А глянет - так краснеть скорей.
Весною девки в хоровод -
Иван с бандурою идёт,
И сердце каждой замирает,
Кого же Ваня выбирает?
Он лишь с усмешкою в ответ:
Средь вас мне подходящей нет,
Есть в церкви Спаса на стене
Царица, вот бы в жены мне,
Что правит тройкой лебедей,
Такой не видел средь людей.
Ну а пока – ответ простой -
Походит Ваня холостой.
Семья - не зная, не гадая,
Что есть вдовица молодая,
Марина, сдобна, черноброва
И взгляд её пронзит любого,
Молвой приписаны дела,
Что мужа в усмерть извела,
Бывало, сядет за ворота,
Как будто ждёт она кого-то,
А взор – на шумный хоровод,
Ивана высмотрит, и вот,
Как рядом девку заприметит,
Так злым огнём очами светит,
От ревности душа клокочет,
Соперниц уничтожить хочет.
Иван с народом, а потом
Под вечер к ней стучится в дом,
На чай торопится? Едва ли…
Про то родители прознали,
Чтобы забылась та вдовица,
Ивану надобно жениться!
Невесту подобрали сразу,
Богата и приятна глазу,
Вдова прознала те дела,
Девицу чуть не извела,
То след невесты вынимала,
На соль шептала-колдовала,
Над свечкой тучею кружила,
Всё на Ивана ворожила.
И стал он бредить той вдовой
Да помутился головой,
Он хохотал, кричал и бился,
Но отшептали… и женился.
Тут немочь на вдову напала,
Она от горя чёрной стала
И от бесовского порыва
Утопла с волжского обрыва.
Не обрела душа покой,
В народе слух прошёл такой:
Русалкой на берег выходит,
По вечерам бесцельно бродит,
Так стонет тяжко и рыдает,
По Ване своему страдает,
Закончит свой печальный вой
И снова в воду с головой.
Слух до Ивана докатился,
И вновь Иван переменился:
С женой не ладятся дела,
Хотя заботлива, мила,
По дому бегает – хлопочет,
А он на берег Волги хочет,
На лодке приплывёт и свищет,
Вдову – утопленницу ищет,
Русалка из воды к нему,
«Дай, милый, крепко обниму!»
И вновь милуются до зорьки,
А утром расставанья горьки,
Ему домой, а ей в пучину,
До вечера опять в кручину.
Однажды не вернулся он,
Был под волною погребён,
Соединился он с вдовицей
Суровой волжскою водицей.

Моломы-Вятки междуречье.
У стрелки – озеро Рычаг.
Обходят место то далече,
Не всяк там водится рыбак.

В брегах зато Федорка косит –
Трава сочна там и свежа.
Под кошулёй распятье носит,
Нечистых нежитей страша.

Молва галдит, что дна там нету,
Что тёмный омут – в Вятку путь,
Что существа с другого света
В безумство могут утянуть.

И вдох опасен полной грудью –
Дурман сгубил немало душ.
Но баб, детей Федос не судит –
Смеётся над поверьем муж.

Покос идёт – он тем доволен:
Пахуча и густа трава!
Уж триста лет Федос неволен –
Распятье обронил у рва.