Литературно-художественный конкурс
"Сказка ложь, да в ней намёк"
"Сказка ложь, да в ней намёк"
Сказка, сотканная из слов
Работы победителей конкурса 2026 года
Копирование и использование материалов без согласования с авторами запрещено!
В произведениях сохранена авторская пунктуация!
Возрастная категория: 6-11 лет
1 место. Позднякова Вероника Викторовна «Купава»
Россия, Краснодарский край, г. Анапа
Россия, Краснодарский край, г. Анапа
В той стороне, где балка, поросшая диким терновником, спускается к самой воде, и где плакучие ивы, склонив свои зелёные косы, глядятся в тёмное зеркало озера, стоял хуторок. Был он невелик, но славен своими девицами. Не простыми были те девицы, а с искрой тайной. В жилах их текла вилья* кровь, а в сердце жила неугасимая любовь к родной земле и её водам. Шептались старые люди: «То не просто девицы, а вилы, что с мавками* да фараонками* дружат».
И была среди них одна — Купавой звали. Не то чтобы писаной красавицей была она по книжным канонам, но была в ней такая краса, что и не выскажешь: волосы — что речной тростник на ветру, а глаза — как озёрная гладь на самой ранней зорьке, когда туман ещё не рассеялся. Когда она пела — а пела она редко, да так что даже водяной, замирал в своих камышах, а мавки выглядывали из омута, чтобы послушать.
Но не только голосом славна была Купава. Умела она заговаривать воду так, что та снимала любую хворь с человека крепче любого знахаря. А в засуху могла Купава так глянуть на небо да топнуть ножкой, что тучи сами сбегались на зов.
В самой глуби того озера бил родник живой. Не просто ключ это был, а сердце всей воды. От него и жизнь шла: коли родник чист и силён — и реки полны до краёв, и поле колосится, и русалки песни свои дивные поют. Но была у родника древняя тайна. Он черпал свою силу из единства: покуда люди жили в ладу с природой, почитали духов воды, устраивали для русалок весёлые праздники и пели у воды древние песни — вода оставалась живой.
Но однажды всё изменилось. Очерствели сердца людские. Погрязли они в ежедневных заботах своих мелких да суетных. Песни у воды стихли, сменившись руганью да бранью. Вместо даров духам в воду полетел сор да нечистоты. Забыли люди магию природы, перестали понимать язык ветра и воды.
И тогда живой родник начал засыпать. Вода в озере помутнела и стала тяжёлой, а по утрам над ней стелился странный, удушливый туман. Но беда пришла не только к духам: люди стали болеть. Слабость охватила станицу. Дети перестали играть на берегу с босыми ногами, а старики только тяжело вздыхали да глядели мутными очами на иссохшие поля. Вода же, утратившая свою силу, больше не могла дарить здоровье.
Увидела Купава что озеро стало мутным, а по утрам над водой стелется тот самый странный туман. Русалки перестали петь свои серебристые песни и прятались на дне, а мавки и вовсе забились в самые тёмные омута. И поняла Купава: Живой Родник засыпает от людской неблагодарности и забвения, и только единство может его пробудить.
Собрала тогда Купава девушек-вил и пошла к озеру. Не просто запела она — воззвала она к самой сути воды, к её древней памяти. И полился над гладью чистый голос её:
Из глубин омута поднялись мавки — их волосы струились речными травами и серебром луны. Со дна медленно всплыли русалки; очи их сияли потусторонним светом. А из густых камышей вышел сам Водяной — древний и могучий хозяин вод; борода его была зелена от тины. Они окружили Купаву и девушек-вил плотным кольцом.
Вилы взялись за руки и повели хоровод вокруг озера. Их голоса сплелись с песней Купавы в единый могучий хор. Воздух задрожал от древней магии; это был не просто танец — это было восстановление единства.
И вдруг — из-под корней старой плакучей ивы ударил светлый ключ! Это пробудился живой родник! В тот же миг очистилась вода в озере; стала она прозрачной, что слеза девичья. А по берегам мгновенно распустились белые кувшинки.
И чудо свершилось: туман рассеялся без следа, а с ним ушла и хворь из станицы. Люди на берегу почувствовали силу; старики впервые за много лет расправили плечи и улыбнулись солнцу.
С тех пор озеро стало ещё светлее и чище прежнего, а люди — сильнее и здоровее телом и духом.
И по сей день так: коли случится вам в лунную ночь проходить мимо воды да услышите тихую песню да лёгкий плеск — знайте: это фараонки с мавками водят свой хоровод; хранят они покой родных рек и озёр да добром мир наполняют.
* Фараонки (также встречаются названия: фараон, фараончик, фалярон) — персонажи русского фольклора, полурыбы-полудевы. Легенда о происхождении известна с XVI века. Согласно ей, фараонки произошли от египтян, которые утонули в Чёрном море, преследуя войска «фараона лютого» за Моисеем и евреями во время Исхода. Согласно поверьям, фараонки будут пребывать в своём рыбьем теле до конца света. Именно поэтому они терпеть не могут ясную погоду и всё время ждут шторма, надеясь на то, что вслед за ним начнётся апокалипсис.
* Вилы — это женские мифологические существа, тесно связанные с водой. Они представлялись как духи, обитающие в водоёмах, горных вершинах, лесах и других местах. Вилы владеют колодцами и озёрами, способны «запирать» воды. Вилы могли предсказывать судьбу, «записывая» её на поверхности воды. Для гадания люди бросали в водоёмы камешки и наблюдали за кругами на воде —их формой, направлением, пересечениями. Однако такие предсказания считались ненадёжными, так как вода быстро стирала любые следы.
* Мавка (встречаются также варианты: нявка, навка, лоскотуха) — персонаж славянской мифологии, злой дух, русалка.
* Проскурки (или просвирки) — это небольшие круглые хлебцы из пресного теста, которые использовались в обрядах. Здесь это сравнение подчёркивает чистоту, святость и особую ценность урожая.
* Жито — это старинное название ржи или ржаного поля.
* Яворочек — это уменьшительно-ласкательная форма слова «явор» (старинное славянское название дерева рода клён). В мифологии и фольклоре славян явор — это дерево, в которое по заклятию превращён человек.
И была среди них одна — Купавой звали. Не то чтобы писаной красавицей была она по книжным канонам, но была в ней такая краса, что и не выскажешь: волосы — что речной тростник на ветру, а глаза — как озёрная гладь на самой ранней зорьке, когда туман ещё не рассеялся. Когда она пела — а пела она редко, да так что даже водяной, замирал в своих камышах, а мавки выглядывали из омута, чтобы послушать.
Но не только голосом славна была Купава. Умела она заговаривать воду так, что та снимала любую хворь с человека крепче любого знахаря. А в засуху могла Купава так глянуть на небо да топнуть ножкой, что тучи сами сбегались на зов.
В самой глуби того озера бил родник живой. Не просто ключ это был, а сердце всей воды. От него и жизнь шла: коли родник чист и силён — и реки полны до краёв, и поле колосится, и русалки песни свои дивные поют. Но была у родника древняя тайна. Он черпал свою силу из единства: покуда люди жили в ладу с природой, почитали духов воды, устраивали для русалок весёлые праздники и пели у воды древние песни — вода оставалась живой.
Но однажды всё изменилось. Очерствели сердца людские. Погрязли они в ежедневных заботах своих мелких да суетных. Песни у воды стихли, сменившись руганью да бранью. Вместо даров духам в воду полетел сор да нечистоты. Забыли люди магию природы, перестали понимать язык ветра и воды.
И тогда живой родник начал засыпать. Вода в озере помутнела и стала тяжёлой, а по утрам над ней стелился странный, удушливый туман. Но беда пришла не только к духам: люди стали болеть. Слабость охватила станицу. Дети перестали играть на берегу с босыми ногами, а старики только тяжело вздыхали да глядели мутными очами на иссохшие поля. Вода же, утратившая свою силу, больше не могла дарить здоровье.
Увидела Купава что озеро стало мутным, а по утрам над водой стелется тот самый странный туман. Русалки перестали петь свои серебристые песни и прятались на дне, а мавки и вовсе забились в самые тёмные омута. И поняла Купава: Живой Родник засыпает от людской неблагодарности и забвения, и только единство может его пробудить.
Собрала тогда Купава девушек-вил и пошла к озеру. Не просто запела она — воззвала она к самой сути воды, к её древней памяти. И полился над гладью чистый голос её:
Приведу русалок
В зелёное жито *.
Там русалки в жите
Зелёном сидели.
А мой колосочек,
Як яворочек *.
А мои житинки,
Як проскурочки *:
В печке пирожком,
На столе колечком.
И словно в ответ на её зов — случилось чудо.Из глубин омута поднялись мавки — их волосы струились речными травами и серебром луны. Со дна медленно всплыли русалки; очи их сияли потусторонним светом. А из густых камышей вышел сам Водяной — древний и могучий хозяин вод; борода его была зелена от тины. Они окружили Купаву и девушек-вил плотным кольцом.
Вилы взялись за руки и повели хоровод вокруг озера. Их голоса сплелись с песней Купавы в единый могучий хор. Воздух задрожал от древней магии; это был не просто танец — это было восстановление единства.
И вдруг — из-под корней старой плакучей ивы ударил светлый ключ! Это пробудился живой родник! В тот же миг очистилась вода в озере; стала она прозрачной, что слеза девичья. А по берегам мгновенно распустились белые кувшинки.
И чудо свершилось: туман рассеялся без следа, а с ним ушла и хворь из станицы. Люди на берегу почувствовали силу; старики впервые за много лет расправили плечи и улыбнулись солнцу.
С тех пор озеро стало ещё светлее и чище прежнего, а люди — сильнее и здоровее телом и духом.
И по сей день так: коли случится вам в лунную ночь проходить мимо воды да услышите тихую песню да лёгкий плеск — знайте: это фараонки с мавками водят свой хоровод; хранят они покой родных рек и озёр да добром мир наполняют.
* Фараонки (также встречаются названия: фараон, фараончик, фалярон) — персонажи русского фольклора, полурыбы-полудевы. Легенда о происхождении известна с XVI века. Согласно ей, фараонки произошли от египтян, которые утонули в Чёрном море, преследуя войска «фараона лютого» за Моисеем и евреями во время Исхода. Согласно поверьям, фараонки будут пребывать в своём рыбьем теле до конца света. Именно поэтому они терпеть не могут ясную погоду и всё время ждут шторма, надеясь на то, что вслед за ним начнётся апокалипсис.
* Вилы — это женские мифологические существа, тесно связанные с водой. Они представлялись как духи, обитающие в водоёмах, горных вершинах, лесах и других местах. Вилы владеют колодцами и озёрами, способны «запирать» воды. Вилы могли предсказывать судьбу, «записывая» её на поверхности воды. Для гадания люди бросали в водоёмы камешки и наблюдали за кругами на воде —их формой, направлением, пересечениями. Однако такие предсказания считались ненадёжными, так как вода быстро стирала любые следы.
* Мавка (встречаются также варианты: нявка, навка, лоскотуха) — персонаж славянской мифологии, злой дух, русалка.
* Проскурки (или просвирки) — это небольшие круглые хлебцы из пресного теста, которые использовались в обрядах. Здесь это сравнение подчёркивает чистоту, святость и особую ценность урожая.
* Жито — это старинное название ржи или ржаного поля.
* Яворочек — это уменьшительно-ласкательная форма слова «явор» (старинное славянское название дерева рода клён). В мифологии и фольклоре славян явор — это дерево, в которое по заклятию превращён человек.
2 место. Чухарева Елизавета Васильевна «Шепот мавки»
Россия, Свердловская область, с. Сажино
Россия, Свердловская область, с. Сажино
На берегу быстрой реки, среди зеленых лугов и густых лесов, стояла деревня Тихая Заводь. Жил там парень по имени Тихомир – добрый, миролюбивый, с душой светлой, как чистая роса. Он был плотником. С самого детства любил работать с деревом: мастерить игрушки, вырезать ложки, чинить заборы и лавки.
Его мастерская стояла на краю деревни, у самой опушки леса. Там всегда пахло свежей стружкой, смолой и теплым воском. Тихомир работал под пение птиц и шум ветра, часто заглядывали к нему соседи – просто поговорить о делах житейских и посмотреть, как из обычного бревна рождается что-то новое.
Жители деревни уважали Тихомира за честность и доброту, но сердце его было неспокойно: он давно любил Милу, дочь старейшины. Мила же была горда и не замечала простого парня, а больше всего нравились ей речи Ветрана – веселого и бойкого молодца.
А в реке, под корягами и в темных омутах, жила мавка – дева речная, с голосом сладким, как весенний ветер. Часто выходила она на берег по ночам, звала парней к себе, обещала несметные богатства и любовь любой красавицы – только бы отдали ей свою душу.
Однажды, когда закат окрасил реку в багрянец, Тихомир пришел на берег – не ради мавки, а чтобы увидеть Милу, которая часто гуляла здесь с подружками. Но в этот раз он был один. Вдруг из воды донесся тихий, манящий голос:
- Что ж, Тихомир, опять мимо идешь? Неужто не манят тебя мои песни, не влекут обещания?
Тихомир остановился, но не обернулся. Он знал: мавка всегда появляется, когда сердце полно тоски.
- Манят, как ветер манит листву, да только не для меня твои дары. Душа моя не товар, чтобы менять ее на золото или любовь по заказу.
Мавка засмеялась – звонко, но с горечью.
- Свидимся еще, Тихомир, – вслед прошептала мавка и скрылась в реке.
Но однажды настала ночь на Ивана Купала. Вся деревня собралась у костров, водила хороводы, пела песни. Тихомир увидел, что Мила смеется над рассказами Ветрана, и впервые в жизни его сердце наполнилось гневом. Не помня себя, он бросился к реке, прямо в омут к мавке.
- Забери мою душу, нечисть проклятая, только пусть Мила полюбит меня! – в отчаянии воскликнул Тихомир.
- Вот и попался, молодец! Теперь твоя душа – моя! – захохотала мавка.
Но, сколько не тянулась к нему мавка, душа Тихомира была чиста, не смогла она утащить его в свой темный омут. Тогда, в бессильной злобе, она поцеловала его. Поцелуй этот был холоден, как лед, и обжигал, словно каленое железо.
Еле живой выбрался Тихомир на берег, но с той поры его стала сжигать неведомая хворь: он горел в жару, дрожал в ознобе и не мог подняться с постели. Никто из знахарей не знал, как исцелить его.
На другом краю деревни жила девушка Веста – травница. Она с детства училась у бабушки собирать целебные травы, знала их силу и тайны. Услышала она о беде Тихомира, набрала она полыни, мяты и прочих целебных трав, сварила отвар и пошла к больному.
Каждый день Веста приходила к Тихомиру: поила его отварами, меняла повязки на лбу, говорила с ним ласково. Парень стал привыкать к ее заботе, а потом и полюбил – за доброту и за то, что только она смогла прогнать из его сердца холод мавкиного поцелуя.
Постепенно Тихомир поправился. С тех пор они с Вестой были неразлучны: вместе ходили в лес за травами, строили новый дом на краю деревни и никогда больше не расставались. А мавка больше не показывалась на глаза людям – ведь чистая любовь оказалась сильнее любых чар.
И с тех пор в той деревне говорят: «Не верь речам речным, а верь сердцу верному да рукам заботливым».
Его мастерская стояла на краю деревни, у самой опушки леса. Там всегда пахло свежей стружкой, смолой и теплым воском. Тихомир работал под пение птиц и шум ветра, часто заглядывали к нему соседи – просто поговорить о делах житейских и посмотреть, как из обычного бревна рождается что-то новое.
Жители деревни уважали Тихомира за честность и доброту, но сердце его было неспокойно: он давно любил Милу, дочь старейшины. Мила же была горда и не замечала простого парня, а больше всего нравились ей речи Ветрана – веселого и бойкого молодца.
А в реке, под корягами и в темных омутах, жила мавка – дева речная, с голосом сладким, как весенний ветер. Часто выходила она на берег по ночам, звала парней к себе, обещала несметные богатства и любовь любой красавицы – только бы отдали ей свою душу.
Однажды, когда закат окрасил реку в багрянец, Тихомир пришел на берег – не ради мавки, а чтобы увидеть Милу, которая часто гуляла здесь с подружками. Но в этот раз он был один. Вдруг из воды донесся тихий, манящий голос:
- Что ж, Тихомир, опять мимо идешь? Неужто не манят тебя мои песни, не влекут обещания?
Тихомир остановился, но не обернулся. Он знал: мавка всегда появляется, когда сердце полно тоски.
- Манят, как ветер манит листву, да только не для меня твои дары. Душа моя не товар, чтобы менять ее на золото или любовь по заказу.
Мавка засмеялась – звонко, но с горечью.
- Свидимся еще, Тихомир, – вслед прошептала мавка и скрылась в реке.
Но однажды настала ночь на Ивана Купала. Вся деревня собралась у костров, водила хороводы, пела песни. Тихомир увидел, что Мила смеется над рассказами Ветрана, и впервые в жизни его сердце наполнилось гневом. Не помня себя, он бросился к реке, прямо в омут к мавке.
- Забери мою душу, нечисть проклятая, только пусть Мила полюбит меня! – в отчаянии воскликнул Тихомир.
- Вот и попался, молодец! Теперь твоя душа – моя! – захохотала мавка.
Но, сколько не тянулась к нему мавка, душа Тихомира была чиста, не смогла она утащить его в свой темный омут. Тогда, в бессильной злобе, она поцеловала его. Поцелуй этот был холоден, как лед, и обжигал, словно каленое железо.
Еле живой выбрался Тихомир на берег, но с той поры его стала сжигать неведомая хворь: он горел в жару, дрожал в ознобе и не мог подняться с постели. Никто из знахарей не знал, как исцелить его.
На другом краю деревни жила девушка Веста – травница. Она с детства училась у бабушки собирать целебные травы, знала их силу и тайны. Услышала она о беде Тихомира, набрала она полыни, мяты и прочих целебных трав, сварила отвар и пошла к больному.
Каждый день Веста приходила к Тихомиру: поила его отварами, меняла повязки на лбу, говорила с ним ласково. Парень стал привыкать к ее заботе, а потом и полюбил – за доброту и за то, что только она смогла прогнать из его сердца холод мавкиного поцелуя.
Постепенно Тихомир поправился. С тех пор они с Вестой были неразлучны: вместе ходили в лес за травами, строили новый дом на краю деревни и никогда больше не расставались. А мавка больше не показывалась на глаза людям – ведь чистая любовь оказалась сильнее любых чар.
И с тех пор в той деревне говорят: «Не верь речам речным, а верь сердцу верному да рукам заботливым».
3 место. Канатбекова Аруузат «Шёпот черного омута»
Кыргызстан, г. Бишкек
Кыргызстан, г. Бишкек
В ауле говорили: у каждого озера есть душа.
Одни души добрые, другие — обиженные людьми. Но о Чёрном омуте старики говорили шёпотом.
Он лежал высоко в горах, среди скал и туманов. Вода там была такой тёмной, что даже луна не отражалась полностью. Люди обходили озеро стороной и никогда не брали из него воду.
Айдар приехал к дедушке поздней осенью. В городе он привык смеяться над старыми легендами и считал рассказы о духах выдумками.
Вечером дедушка долго смотрел в окно, где за холмами пряталось озеро.
— Не ходи к омуту ночью, — тихо сказал он. — Вода всё помнит.
Айдар усмехнулся.
— Дедушка, это просто озеро.
Старик ничего не ответил. Только тяжело вздохнул.
Ночью Айдар долго не мог уснуть. Ветер скрипел ставнями, а где-то далеко слышался странный звук — будто кто-то пел протяжную печальную песню.
Любопытство оказалось сильнее страха.
Он тихо вышел из дома и пошёл по узкой тропе к озеру. Туман стелился по земле, цепляясь за камни и сухую траву. Чем ближе Айдар подходил к воде, тем холоднее становился воздух.
Омут был неподвижен.
Ни ветерка. Ни всплеска.
Только тишина.
Айдар сделал шаг ближе и вдруг увидел на поверхности воды круги. Медленно, словно из глубины кто-то поднимался наверх.
Из чёрной воды появилась девушка в длинном серебристом платье. Её волосы были похожи на мокрые водоросли, а глаза светились тусклым зелёным светом.
Айдар отшатнулся.
— Кто ты?..
Девушка посмотрела на него спокойно.
— Люди называют меня Суусар эне. Хранительница воды.
Её голос был тихим, словно шелест дождя.
— Ты… дух?
— Когда-то люди уважали озеро, — продолжила она, не отвечая. — Они благодарили воду за жизнь. Но потом начали бросать в неё мусор, ловить рыбу ради забавы, ломать берега и забыли старые клятвы.
Вода вокруг неё дрогнула.
— Омут стал тяжёлым от человеческой жадности.
Айдар почувствовал странный холод внутри. Он вспомнил пластиковые бутылки возле реки, костры туристов, грязь на берегах.
— Люди говорят, что ты забираешь путников, — тихо произнёс он.
Глаза Суусар эне потемнели.
— Я забираю только тех, у кого сердце темнее воды этого омута.
Вдруг со стороны скал послышался крик.
Айдар резко обернулся.
Маленький мальчик, сын соседей, поскользнулся на мокром камне и упал в воду. Течение потянуло его к середине озера.
Не думая, Айдар бросился вперёд.
Ледяная вода обожгла тело. Он едва видел что-то в густом тумане, но всё же успел схватить ребёнка за руку.
Течение будто тянуло их вниз.
Айдар уже начал терять силы, когда вода неожиданно стала спокойной.
Кто-то мягко подтолкнул их к берегу.
Тяжело дыша, он вытащил мальчика на камни.
Когда Айдар поднял голову, Суусар эне стояла далеко посреди озера. Её силуэт медленно растворялся в тумане.
— Пока люди помнят уважение к воде, озеро будет хранить их, — донёсся её голос.
И всё стихло.
С тех пор Айдар больше никогда не смеялся над старыми легендами.
А жители аула снова начали беречь озеро. Люди убрали мусор с берегов, перестали шуметь возле воды и учили детей: у природы есть душа, и её нельзя обижать.
Говорят, в тихие осенние ночи над Чёрным омутом всё ещё появляется туман.
И если прислушаться, можно услышать тихий шёпот воды.
Одни души добрые, другие — обиженные людьми. Но о Чёрном омуте старики говорили шёпотом.
Он лежал высоко в горах, среди скал и туманов. Вода там была такой тёмной, что даже луна не отражалась полностью. Люди обходили озеро стороной и никогда не брали из него воду.
Айдар приехал к дедушке поздней осенью. В городе он привык смеяться над старыми легендами и считал рассказы о духах выдумками.
Вечером дедушка долго смотрел в окно, где за холмами пряталось озеро.
— Не ходи к омуту ночью, — тихо сказал он. — Вода всё помнит.
Айдар усмехнулся.
— Дедушка, это просто озеро.
Старик ничего не ответил. Только тяжело вздохнул.
Ночью Айдар долго не мог уснуть. Ветер скрипел ставнями, а где-то далеко слышался странный звук — будто кто-то пел протяжную печальную песню.
Любопытство оказалось сильнее страха.
Он тихо вышел из дома и пошёл по узкой тропе к озеру. Туман стелился по земле, цепляясь за камни и сухую траву. Чем ближе Айдар подходил к воде, тем холоднее становился воздух.
Омут был неподвижен.
Ни ветерка. Ни всплеска.
Только тишина.
Айдар сделал шаг ближе и вдруг увидел на поверхности воды круги. Медленно, словно из глубины кто-то поднимался наверх.
Из чёрной воды появилась девушка в длинном серебристом платье. Её волосы были похожи на мокрые водоросли, а глаза светились тусклым зелёным светом.
Айдар отшатнулся.
— Кто ты?..
Девушка посмотрела на него спокойно.
— Люди называют меня Суусар эне. Хранительница воды.
Её голос был тихим, словно шелест дождя.
— Ты… дух?
— Когда-то люди уважали озеро, — продолжила она, не отвечая. — Они благодарили воду за жизнь. Но потом начали бросать в неё мусор, ловить рыбу ради забавы, ломать берега и забыли старые клятвы.
Вода вокруг неё дрогнула.
— Омут стал тяжёлым от человеческой жадности.
Айдар почувствовал странный холод внутри. Он вспомнил пластиковые бутылки возле реки, костры туристов, грязь на берегах.
— Люди говорят, что ты забираешь путников, — тихо произнёс он.
Глаза Суусар эне потемнели.
— Я забираю только тех, у кого сердце темнее воды этого омута.
Вдруг со стороны скал послышался крик.
Айдар резко обернулся.
Маленький мальчик, сын соседей, поскользнулся на мокром камне и упал в воду. Течение потянуло его к середине озера.
Не думая, Айдар бросился вперёд.
Ледяная вода обожгла тело. Он едва видел что-то в густом тумане, но всё же успел схватить ребёнка за руку.
Течение будто тянуло их вниз.
Айдар уже начал терять силы, когда вода неожиданно стала спокойной.
Кто-то мягко подтолкнул их к берегу.
Тяжело дыша, он вытащил мальчика на камни.
Когда Айдар поднял голову, Суусар эне стояла далеко посреди озера. Её силуэт медленно растворялся в тумане.
— Пока люди помнят уважение к воде, озеро будет хранить их, — донёсся её голос.
И всё стихло.
С тех пор Айдар больше никогда не смеялся над старыми легендами.
А жители аула снова начали беречь озеро. Люди убрали мусор с берегов, перестали шуметь возле воды и учили детей: у природы есть душа, и её нельзя обижать.
Говорят, в тихие осенние ночи над Чёрным омутом всё ещё появляется туман.
И если прислушаться, можно услышать тихий шёпот воды.
Возрастная категория: 12-17 лет
1 место. Одинцова София Дмитриевна «Хозяин вод»
Россия, г. Москва
Россия, г. Москва
Меня зовут Тихон Илович. Я водяной.
Впрочем, нет нужды представляться. Вы наверняка обо мне слышали: слава обо мне простирается по всему земному шару.
Прошу не путать с домовым, лешим и прочей мелочью. Домовой сидит под печкой и стережёт тапки. Леший заплетает косы коровам. Это несерьёзные занятия. Я же в своё время топил мельников, насылал наводнения и держал в страхе три уезда. Меня уважали. Меня боялись. Рыбаки приносили мне табак и хлеб перед первым выходом на лёд.
Теперь я живу в луже.
Не в простой луже — это важно уточнить. Это лужа у второго подъезда дома номер семь по улице Озёрной, что само по себе звучит с достоинством. Раньше здесь текла речка. Потом пришли люди с трубами и упрятали её под асфальт. Речка теперь где-то там, в темноте, и мне её немного жаль. Я остался наверху. В луже.
Первое время я ещё пытался работать.
Попробовал напугать собаку. Промышляет тут одна такая, рыжий терьер по имени Печенька. Я поднялся из воды, распустил тину, показал зубы. Печенька обнюхала меня, чихнула и ушла. Достоинство моё было задето, но я не подал виду.
Попробовал утопить голубя. Он купался в луже без приглашения, как у себя дома. Я схватил его за лапу. Голубь вырвался, отряхнулся и улетел с таким видом, будто ничего не произошло. Может, так и было.
По средам приходит дворник Фёдор с широкой шваброй. Он методично гоняет меня от первого подъезда ко второму и обратно. Я уступаю. Не потому, что боюсь. Просто не вижу смысла спорить с человеком, у которого есть швабра и больше нечего терять.
Жильцы второго этажа выливают в лужу воду после мытья полов. Жильцы третьего бросают окурки. Я терплю. Хозяин вод терпит многое.
В октябре меня едва не закатали в асфальт. Пришла бригада с лопатами. Я лежал на дне и ждал. В итоге им не хватило материала. Бригада уехала. Я остался. Это была победа, пусть и скромная.
Мальчик появился в ноябре. Лет шести, в жёлтых сапогах, с ранцем размером с него самого. Он шёл из школы и остановился у лужи. Посмотрел в воду. Я гордо смотрел на него снизу.
— Ты кто? — спросил он.
Я не сразу ответил. Со мной редко заводили диалоги: явно боялись.
— Водяной, — сказал я наконец. — Хозяин вод.
Мальчик присел на корточки и изучил меня внимательно.
— А почему ты в луже?
— Обстоятельства, — сказал я с достоинством.
Он помолчал. Потом сказал:
— У меня дома аквариум. Там живёт черепаха Зина. Она не против соседей, я спрашивал.
Я хотел сказать, что я, Тихон Илович, не делил воду с черепахами. Что в моё время у меня было дно глубиной в двенадцать сажен, подводные чертоги и стада сомов. Что предложение его, при всём уважении к намерениям, несколько ниже моего положения.
Но была уже середина ноября. По ночам лужа подмерзала. Фёдор грозился засыпать её песком до весны.
— Черепаха Зина, говоришь, — сказал я.
— Она смирная, — заверил мальчик. — И аквариум большой. Сорок литров.
Сорок литров. Когда-то мне принадлежало озеро.
Я подумал ещё секунду.
— Что ж, — сказал я. — Веди.
Мальчик нёс меня в банке из-под огурцов — единственной подходящей ёмкости, которая нашлась в портфеле. Я сидел там с прямой спиной и смотрел через маленькую дыру. Мимо проплывал двор, улица Озёрная, остановка, магазин.
Речка была где-то под нами. В трубе. В темноте.
Я не знаю, лучше ли ей там, чем мне в луже.
Наверное, мы оба просто ждём, когда кто-нибудь придёт и выпустит нас обратно.
Пока что нашёлся только один мальчик в жёлтых сапогах.
Но это уже кое-что.
Впрочем, нет нужды представляться. Вы наверняка обо мне слышали: слава обо мне простирается по всему земному шару.
Прошу не путать с домовым, лешим и прочей мелочью. Домовой сидит под печкой и стережёт тапки. Леший заплетает косы коровам. Это несерьёзные занятия. Я же в своё время топил мельников, насылал наводнения и держал в страхе три уезда. Меня уважали. Меня боялись. Рыбаки приносили мне табак и хлеб перед первым выходом на лёд.
Теперь я живу в луже.
Не в простой луже — это важно уточнить. Это лужа у второго подъезда дома номер семь по улице Озёрной, что само по себе звучит с достоинством. Раньше здесь текла речка. Потом пришли люди с трубами и упрятали её под асфальт. Речка теперь где-то там, в темноте, и мне её немного жаль. Я остался наверху. В луже.
Первое время я ещё пытался работать.
Попробовал напугать собаку. Промышляет тут одна такая, рыжий терьер по имени Печенька. Я поднялся из воды, распустил тину, показал зубы. Печенька обнюхала меня, чихнула и ушла. Достоинство моё было задето, но я не подал виду.
Попробовал утопить голубя. Он купался в луже без приглашения, как у себя дома. Я схватил его за лапу. Голубь вырвался, отряхнулся и улетел с таким видом, будто ничего не произошло. Может, так и было.
По средам приходит дворник Фёдор с широкой шваброй. Он методично гоняет меня от первого подъезда ко второму и обратно. Я уступаю. Не потому, что боюсь. Просто не вижу смысла спорить с человеком, у которого есть швабра и больше нечего терять.
Жильцы второго этажа выливают в лужу воду после мытья полов. Жильцы третьего бросают окурки. Я терплю. Хозяин вод терпит многое.
В октябре меня едва не закатали в асфальт. Пришла бригада с лопатами. Я лежал на дне и ждал. В итоге им не хватило материала. Бригада уехала. Я остался. Это была победа, пусть и скромная.
Мальчик появился в ноябре. Лет шести, в жёлтых сапогах, с ранцем размером с него самого. Он шёл из школы и остановился у лужи. Посмотрел в воду. Я гордо смотрел на него снизу.
— Ты кто? — спросил он.
Я не сразу ответил. Со мной редко заводили диалоги: явно боялись.
— Водяной, — сказал я наконец. — Хозяин вод.
Мальчик присел на корточки и изучил меня внимательно.
— А почему ты в луже?
— Обстоятельства, — сказал я с достоинством.
Он помолчал. Потом сказал:
— У меня дома аквариум. Там живёт черепаха Зина. Она не против соседей, я спрашивал.
Я хотел сказать, что я, Тихон Илович, не делил воду с черепахами. Что в моё время у меня было дно глубиной в двенадцать сажен, подводные чертоги и стада сомов. Что предложение его, при всём уважении к намерениям, несколько ниже моего положения.
Но была уже середина ноября. По ночам лужа подмерзала. Фёдор грозился засыпать её песком до весны.
— Черепаха Зина, говоришь, — сказал я.
— Она смирная, — заверил мальчик. — И аквариум большой. Сорок литров.
Сорок литров. Когда-то мне принадлежало озеро.
Я подумал ещё секунду.
— Что ж, — сказал я. — Веди.
Мальчик нёс меня в банке из-под огурцов — единственной подходящей ёмкости, которая нашлась в портфеле. Я сидел там с прямой спиной и смотрел через маленькую дыру. Мимо проплывал двор, улица Озёрная, остановка, магазин.
Речка была где-то под нами. В трубе. В темноте.
Я не знаю, лучше ли ей там, чем мне в луже.
Наверное, мы оба просто ждём, когда кто-нибудь придёт и выпустит нас обратно.
Пока что нашёлся только один мальчик в жёлтых сапогах.
Но это уже кое-что.
2 место. Вершинина Софья Александровна «Дедушка Буль-Буль и волшебный туман»
Россия, Алтайский край, с. Красногорское
Россия, Алтайский край, с. Красногорское
В самом центре густого, зелёного леса, под сенью плакучих ив, притаился старый пруд. Вода в нём была такая чистая и прозрачная, что ночью в ней, как в зеркале, отражались все звёзды. В этом пруду жил дедушка Водяной, которого все лесные жители ласково звали Буль-Буль.
Дедушка Буль-Буль был очень необычным. Борода у него была соткана из мягкого речного мха, в волосах запутались маленькие кувшинки, а вместо сапог он носил смешные ласты, сделанные из больших листьев лопуха. Больше всего на свете Буль-Буль любил порядок и тишину. Каждое утро он обходил свои владения, поправлял гнёзда камышовок и чистил камушки на дне, чтобы они блестели на солнышке. Но однажды утром дедушка проснулся и ахнул. Его любимая поляна из белых кувшинок, которые светились по ночам, исчезла. Вместо прекрасных цветов на воде плавали только грустные обрывки стеблей.
— Ой-ой-ой! — запричитал Водяной, всплеснув руками. — Кто же это так расшалил в моём тихом пруду? Без кувшинок моим рыбкам негде прятаться от жаркого солнышка, а лягушатам не на чем репетировать свои вечерние песни!
Буль-Буль сел на большой плоский камень и задумался. Вдруг из камышей высунулась любопытная мордочка бобра по имени Хрустик. Хрустик был известным мастером по строительству плотин и всегда знал все лесные новости.
— Дедушка Буль-Буль, я видел, как ночью над прудом пролетал странный серебристый туман, — сказал бобёр. — Он был такой густой, что за ним ничего не было видно. А когда туман рассеялся, кувшинки пропали.
Водяной погладил свою мховую бороду. Он понял, что это не просто шалость, а чьё-то волшебство. Нужно было отправляться в путь, к самому истоку лесного ручья, чтобы узнать тайну серебристого тумана. Дедушка Буль-Буль попросил Хрустика построить плот из веточек ивы, чтобы быстрее добраться до истока. Хрустик с радостью согласился помочь. Он забавно пошевелил своим плоским хвостом и принялся за дело. — Не волнуйся, дедушка Буль-Буль! Мои зубы острее любой пилы, а ивовые ветки — самые гибкие и крепкие, — подмигнул бобёр.
Работа закипела. Хрустик ловко срезал молодые прутья ивы, а Водяной связывал их крепкими нитями из речных водорослей. Чтобы плот был не только быстрым, но и уютным, Буль-Буль устелил его мягким сухим мхом и украсил по краям светящимися речными камешками. Эти камешки он собирал много лет, они светились нежным голубым светом, указывая путь в темноте. Вскоре плот был готов. Он получился лёгким, как пёрышко. Друзья оттолкнулись от берега и поплыли вверх по течению, туда, где ручей становился узким и таинственным. Вода здесь тихонько журчала, словно рассказывала сказки о далёких горах.
— Смотри, Буль-Буль! — воскликнул Хрустик, указывая на берег. — Видишь эти серебристые капли на траве? Это не роса!
Водяной присмотрелся. Действительно, на листьях папоротника дрожали странные капельки, которые не исчезали даже под лучами солнца. Они переливались всеми цветами радуги и тихонько звенели, если мимо пролетал ветерок. Это были следы того самого серебристого тумана. Чем дальше они плыли, тем гуще становился лес. Деревья склонялись над самой водой, образуя живой зелёный туннель. Вдруг из-за поворота показался маленький островок, окутанный тем самым туманом. В центре острова сидела маленькая, грустная Водяная Девочка. Она плакала, и каждая её слезинка превращалась в белую кувшинку, которая тут же улетала вверх и растворялась в тумане.
— Так вот куда делись мои цветы! — прошептал Водяной. — Но почему она такая грустная? Нам нужно подойти поближе и утешить её, но туман такой густой, что плот может застрять в корнях.
Дедушка Буль-Буль открыл свой заветный мешочек, сшитый из старого листа кувшинки. В нём лежали самые яркие, самые тёплые светящиеся камни, которые он собирал на дне пруда сотни лет. Эти камни впитывали в себя свет луны и добрые сны лесных обитателей.
— Хрустик, держись крепче за вёсла! — скомандовал Водяной. — Сейчас мы проложим дорогу сквозь эту серебристую мглу.
Буль-Буль начал доставать камни один за другим и аккуратно опускать их в воду перед плотом. Как только камень касался поверхности, туман вокруг него начинал таять, словно сахар в тёплом чае. Голубое сияние разрезало густую дымку, и перед друзьями открылась светящаяся дорожка, ведущая прямо к таинственному островку. Когда плот мягко уткнулся в берег, друзья увидели маленькую Водяную Девочку. Её платьице было соткано из тончайших пузырьков воздуха, а волосы напоминали струи чистого водопада. Она сидела, обхватив коленки, и тихонько всхлипывала.
— Здравствуй, милая крошка, — ласково сказал дедушка Буль-Буль, сходя на берег. — Почему ты плачешь в таком красивом месте? И почему твои слёзы забирают кувшинки из моего пруда?
Девочка подняла свои огромные глаза, похожие на два глубоких озера. — Меня зовут Капелька, — прошептала она. — Я прилетела из горного ручья, но потеряла дорогу домой. Мне стало так одиноко и страшно, что я начала плакать. Я не хотела забирать твои цветы, они сами прилетают ко мне, чтобы утешить, но в тумане они превращаются в облака...
Дедушка Буль-Буль подошёл к ней и накрыл её плечи своим мягким плащом из мха. — Ну-ну, не плачь. Одиночество — это просто туман, который исчезает, когда рядом появляется друг. Посмотри, какой у меня есть помощник Хрустик! Мы не дадим тебе грустить.
Капелька улыбнулась, и в тот же миг серебристый туман начал превращаться в тысячи маленьких белых лепестков. Они закружились в вальсе и плавно опустились обратно на гладь пруда, снова становясь прекрасными кувшинками.
— Оставайся жить в нашем пруду, Капелька! — предложил Хрустик. — У нас много места, а дедушке Буль-Булю как раз нужна помощница, чтобы следить за порядком и петь песни рыбкам.
Глаза девочки засияли от счастья. Она поняла, что нашла новый дом и настоящую семью. Весь вечер друзья провели на берегу, пили чай из цветочного нектара и смотрели, как на воде снова распускаются светящиеся кувшинки. В лесу воцарился мир, а в пруду стало в два раза больше тепла и радости.
Дедушка Буль-Буль был очень необычным. Борода у него была соткана из мягкого речного мха, в волосах запутались маленькие кувшинки, а вместо сапог он носил смешные ласты, сделанные из больших листьев лопуха. Больше всего на свете Буль-Буль любил порядок и тишину. Каждое утро он обходил свои владения, поправлял гнёзда камышовок и чистил камушки на дне, чтобы они блестели на солнышке. Но однажды утром дедушка проснулся и ахнул. Его любимая поляна из белых кувшинок, которые светились по ночам, исчезла. Вместо прекрасных цветов на воде плавали только грустные обрывки стеблей.
— Ой-ой-ой! — запричитал Водяной, всплеснув руками. — Кто же это так расшалил в моём тихом пруду? Без кувшинок моим рыбкам негде прятаться от жаркого солнышка, а лягушатам не на чем репетировать свои вечерние песни!
Буль-Буль сел на большой плоский камень и задумался. Вдруг из камышей высунулась любопытная мордочка бобра по имени Хрустик. Хрустик был известным мастером по строительству плотин и всегда знал все лесные новости.
— Дедушка Буль-Буль, я видел, как ночью над прудом пролетал странный серебристый туман, — сказал бобёр. — Он был такой густой, что за ним ничего не было видно. А когда туман рассеялся, кувшинки пропали.
Водяной погладил свою мховую бороду. Он понял, что это не просто шалость, а чьё-то волшебство. Нужно было отправляться в путь, к самому истоку лесного ручья, чтобы узнать тайну серебристого тумана. Дедушка Буль-Буль попросил Хрустика построить плот из веточек ивы, чтобы быстрее добраться до истока. Хрустик с радостью согласился помочь. Он забавно пошевелил своим плоским хвостом и принялся за дело. — Не волнуйся, дедушка Буль-Буль! Мои зубы острее любой пилы, а ивовые ветки — самые гибкие и крепкие, — подмигнул бобёр.
Работа закипела. Хрустик ловко срезал молодые прутья ивы, а Водяной связывал их крепкими нитями из речных водорослей. Чтобы плот был не только быстрым, но и уютным, Буль-Буль устелил его мягким сухим мхом и украсил по краям светящимися речными камешками. Эти камешки он собирал много лет, они светились нежным голубым светом, указывая путь в темноте. Вскоре плот был готов. Он получился лёгким, как пёрышко. Друзья оттолкнулись от берега и поплыли вверх по течению, туда, где ручей становился узким и таинственным. Вода здесь тихонько журчала, словно рассказывала сказки о далёких горах.
— Смотри, Буль-Буль! — воскликнул Хрустик, указывая на берег. — Видишь эти серебристые капли на траве? Это не роса!
Водяной присмотрелся. Действительно, на листьях папоротника дрожали странные капельки, которые не исчезали даже под лучами солнца. Они переливались всеми цветами радуги и тихонько звенели, если мимо пролетал ветерок. Это были следы того самого серебристого тумана. Чем дальше они плыли, тем гуще становился лес. Деревья склонялись над самой водой, образуя живой зелёный туннель. Вдруг из-за поворота показался маленький островок, окутанный тем самым туманом. В центре острова сидела маленькая, грустная Водяная Девочка. Она плакала, и каждая её слезинка превращалась в белую кувшинку, которая тут же улетала вверх и растворялась в тумане.
— Так вот куда делись мои цветы! — прошептал Водяной. — Но почему она такая грустная? Нам нужно подойти поближе и утешить её, но туман такой густой, что плот может застрять в корнях.
Дедушка Буль-Буль открыл свой заветный мешочек, сшитый из старого листа кувшинки. В нём лежали самые яркие, самые тёплые светящиеся камни, которые он собирал на дне пруда сотни лет. Эти камни впитывали в себя свет луны и добрые сны лесных обитателей.
— Хрустик, держись крепче за вёсла! — скомандовал Водяной. — Сейчас мы проложим дорогу сквозь эту серебристую мглу.
Буль-Буль начал доставать камни один за другим и аккуратно опускать их в воду перед плотом. Как только камень касался поверхности, туман вокруг него начинал таять, словно сахар в тёплом чае. Голубое сияние разрезало густую дымку, и перед друзьями открылась светящаяся дорожка, ведущая прямо к таинственному островку. Когда плот мягко уткнулся в берег, друзья увидели маленькую Водяную Девочку. Её платьице было соткано из тончайших пузырьков воздуха, а волосы напоминали струи чистого водопада. Она сидела, обхватив коленки, и тихонько всхлипывала.
— Здравствуй, милая крошка, — ласково сказал дедушка Буль-Буль, сходя на берег. — Почему ты плачешь в таком красивом месте? И почему твои слёзы забирают кувшинки из моего пруда?
Девочка подняла свои огромные глаза, похожие на два глубоких озера. — Меня зовут Капелька, — прошептала она. — Я прилетела из горного ручья, но потеряла дорогу домой. Мне стало так одиноко и страшно, что я начала плакать. Я не хотела забирать твои цветы, они сами прилетают ко мне, чтобы утешить, но в тумане они превращаются в облака...
Дедушка Буль-Буль подошёл к ней и накрыл её плечи своим мягким плащом из мха. — Ну-ну, не плачь. Одиночество — это просто туман, который исчезает, когда рядом появляется друг. Посмотри, какой у меня есть помощник Хрустик! Мы не дадим тебе грустить.
Капелька улыбнулась, и в тот же миг серебристый туман начал превращаться в тысячи маленьких белых лепестков. Они закружились в вальсе и плавно опустились обратно на гладь пруда, снова становясь прекрасными кувшинками.
— Оставайся жить в нашем пруду, Капелька! — предложил Хрустик. — У нас много места, а дедушке Буль-Булю как раз нужна помощница, чтобы следить за порядком и петь песни рыбкам.
Глаза девочки засияли от счастья. Она поняла, что нашла новый дом и настоящую семью. Весь вечер друзья провели на берегу, пили чай из цветочного нектара и смотрели, как на воде снова распускаются светящиеся кувшинки. В лесу воцарился мир, а в пруду стало в два раза больше тепла и радости.
3 место. Ванке Вероника Андреевна «Зловещий туман болота»
Россия, г. Томск
Россия, г. Томск
Давным-давно, когда боги ещё ходили меж людьми, пришёл род переселенцев к краю великого болота. Сказывали, что в его топях пропадали целые племена. Но старейшины, преодолев страх, решили: «Здесь будет новый дом наш!»
Едва поставили первые шалаши на сваях, поняли — болото враждебно к чужакам. В первую же ночь костры вспыхнули синим пламенем и погасли, оставив холодный пепел. Воздух наполнился запахом тины, а над болотом повисла густая пелена тумана. На утро оказалось, что рыба из сетей исчезла.
Любомир, молодой и отважный внук старейшины Ратибора, решил пойти к сердцевине болота, где жила Водяница — хранительница мест. Избушка Водяницы стояла на островке среди тростников, обвитая водорослями. Сама Водяница вышла навстречу — высокая, властная, с длинными зелёными волосами.
— Зачем явился? — строго вопросила она.
— Моя родня пришла искать новый дом у этого болота, — смело ответил Любомир. — Но земля не принимает нас. Прошу, укажи путь к примирению.
Водяница молвила, что многие приходили с жадностью в сердце. Она дала Любомиру три задания: найти Глубинный Омут и оставить там дар — серебряную нить из водорослей; услышать глас болота на закате; освободить духа трясины, развязав три узла на старом пне.
Путь к Глубинному Омуту оказался тяжким испытанием. Когда Любомир добрался до места в ночь на Купалу, опустил нить в воду и произнёс слова о согласии с законами болота. Вода вздрогнула, и в столбе пара проступило лицо Водяницы.
На закате следующего дня юноша сел у воды и услышал шёпот болота: оно говорило, что даст рыбу и ягоды, но не брать лишнего.
На третий день Любомир нашёл волшебный пень. Развязав три узла — холодный, колючий и скользкий — он освободил духа трясины. В тот же миг запела птица, не слышная здесь много лет.
И стали переселенцы жить в ладу с болотом: ставили сети с уважением, оставляли дары у родников. Болото ответило добром: рыба шла в сети, ягоды росли щедро, дети рождались здоровыми. На краю поставили каменный столб с ликом Водяницы — знак вечного договора.
И глаголили потомки: «Кто с болотом в ладу — тот никогда не будет в нужде». И по сей день земля принимает лишь тех, кто приходит с чистым сердцем, а жадных отвергает — такова воля древних сил.
Едва поставили первые шалаши на сваях, поняли — болото враждебно к чужакам. В первую же ночь костры вспыхнули синим пламенем и погасли, оставив холодный пепел. Воздух наполнился запахом тины, а над болотом повисла густая пелена тумана. На утро оказалось, что рыба из сетей исчезла.
Любомир, молодой и отважный внук старейшины Ратибора, решил пойти к сердцевине болота, где жила Водяница — хранительница мест. Избушка Водяницы стояла на островке среди тростников, обвитая водорослями. Сама Водяница вышла навстречу — высокая, властная, с длинными зелёными волосами.
— Зачем явился? — строго вопросила она.
— Моя родня пришла искать новый дом у этого болота, — смело ответил Любомир. — Но земля не принимает нас. Прошу, укажи путь к примирению.
Водяница молвила, что многие приходили с жадностью в сердце. Она дала Любомиру три задания: найти Глубинный Омут и оставить там дар — серебряную нить из водорослей; услышать глас болота на закате; освободить духа трясины, развязав три узла на старом пне.
Путь к Глубинному Омуту оказался тяжким испытанием. Когда Любомир добрался до места в ночь на Купалу, опустил нить в воду и произнёс слова о согласии с законами болота. Вода вздрогнула, и в столбе пара проступило лицо Водяницы.
На закате следующего дня юноша сел у воды и услышал шёпот болота: оно говорило, что даст рыбу и ягоды, но не брать лишнего.
На третий день Любомир нашёл волшебный пень. Развязав три узла — холодный, колючий и скользкий — он освободил духа трясины. В тот же миг запела птица, не слышная здесь много лет.
И стали переселенцы жить в ладу с болотом: ставили сети с уважением, оставляли дары у родников. Болото ответило добром: рыба шла в сети, ягоды росли щедро, дети рождались здоровыми. На краю поставили каменный столб с ликом Водяницы — знак вечного договора.
И глаголили потомки: «Кто с болотом в ладу — тот никогда не будет в нужде». И по сей день земля принимает лишь тех, кто приходит с чистым сердцем, а жадных отвергает — такова воля древних сил.
Возрастная категория: 18-99 лет
1 место. Тимченкова Дарья Юрьевна «Сказка о Туманном береге»
Россия, Тверская область, г. Западная Двина
Россия, Тверская область, г. Западная Двина
В давние-стародавние времена, средь лесов дремучих да рек сонных, стояла деревушка тихая. Зажали её с одной стороны чащи непролазные, а с другой — изгиб речной, что спала под берегом, едва дышала. И жила в той деревушке девица, именем Девана. Было ей девятнадцать годков — красой цвела, как первоцвет весенний, а сердце её не ведало покоя. Полюбила она молодца, что и не глядел в её сторону. От той печали безответной потянуло её к воде, ко студёной прохладе.
И вот в одну ночь лунную, когда туман укрыл берега, ушла Девана в речные волны, и сомкнулась гладь над ней — тихо, без всплеска, словно и не было её.
Вскорости поползли по деревне слухи жуткие. Мужья, что домой затемно ворочались, сказывали: слышался им девичий смех из камышей, виделись руки белые, что манят в омут. Заговорили люди: поселилась в лесу мавка — дитя теней, живым за свою короткую долю мстит.
А жил в той деревушке соседский парень, Миломиром звали. Долгие годы хранил он в сердце образ Деваны, да слова ей о том не молвил. Не поверил он, что душа её злобою обернулась. Помнил он тепло её улыбки, и крепко в нем жила надежда.
Как пропала Девана, не находил Миломир места. Решил он заглянуть в её светёлку — может, сыщется там что, что дорогу к разгадке укажет.
Всё в горнице осталось по-старому: постель не прибрана, книга на столе раскрыта, букет цветов полевых у оконца засох. Обошёл Миломир светёлку тихо, прислушиваясь — не отзовётся ли хоть малый след её. И пал его взгляд на сундук у стены. Стоял он чуть приотворённый.
Опустился Миломир на колени, поднял крышку. А там — вещи девичьи: рубахи шитые, ленты алые, шкатулка с украшеньицами простыми. На самом дне что-то блеснуло. Достал он — а это амулет древесный на шнурке кожаном. Вырезаны на нем ветви да листья переплетённые, а в середке — камень, что на глаз похож. Тёплым было дерево, будто чьё-то тепло в себе хранило.
Подумал Миломир: «Что за диво?» — и чует сердце: то не простая вещица, а ключ ко всей тайне.
Вспомнил он, что за деревней, в самой чаще, живёт старая Мара. Прозвали её люди ведьмой, ибо ведала она тайны, сокрытые от смертных, и с духами речь держать умела. «То моя последняя надежда», — решил Миломир и отправился к ней.
Лесной путь тянулся долго, словно век. Ветви за одежду хватали, туман по земле стлался, тени шевелились — живые, да и только. А Миломир всё идёт, в руке амулет сжимает.
Стояла изба ведьмы на краю болота, высокой травою поросшая. А сама Мара — сгорбленная, глазами пронзительная — уже на пороге ждала.
— Знаю, зачем пожаловал, — молвила хрипло, не дав и рта раскрыть. — За неё душой болеешь, так?
Протянул ей Миломир амулет:
— Что это? Почему у неё в светёлке нашёл?
Взяла Мара кулон, повертела его, вздохнула:
— Этот оберег я Деване незадолго до той поры дала. Проведала я её беду, видела, как сердце её рвётся. И молвила ей: «Коли уж станет невмоготу и задумаешь уйти — сохрани хоть искру себя. Амулет этот зло отведёт. А если станешь нечестью, одна лишь любовь истинная душу твою освободить сумеет».
— Любовь истинная? — переспросил Миломир.
— Она самая, — кивнула Мара. — Убережёт того, кто придёт к мавке с сердцем чистым. Не с жалостью, не с печалью, а с такой любовью, что смерти сильнее. Кого амулет признает, тот и достучится до человечьей сути её, хоть мавкой она обернись.
— Как же мне быть? — спросил Миломир. — Она ведь ничего не помнит. В омут людей затягивает!
— Оттого и творит зло, что боль её лютая обернулась тьмой, — ответила ведьма. — Амулет же покажет ей правду. Коли любишь по-настоящему — ступай. Только помни: мавка не властна над тем, кого амулет хранит, но и сама она не сразу в нём спасение признает.
Сжал Миломир амулет в ладони. И загорелись его глаза решимостью.
— Спасибо тебе на добром слове, — молвил он.
— Иди, — ответила Мара. — И запомни: любовь — это не только быть рядом. Это и отпустить смочь, коли так для неё лучше.
Поклонился Миломир и повернул к лесу. Ждало его самое тяжкое испытание — с мавкой свидеться, что была когда-то Деваной, и попытаться вернуть её… али дать ей волю.
Пошёл Миломир к реке. В первый же вечер увидел её среди ив. И страшно стало: кожа у мавки — белизны мертвенной, сквозь которую зелень лесная проступает, волосы — водорослями струятся, а глаза, что прежде ясными были, горят изумрудным холодным огнём. И нет у неё кожи на спине — зияет там пустота, и видно сердце замершее.
Бросилась она на Миломира, пытаясь закружить его в плясе смертном, защекотать до смерти, на дно утянуть. Да только ступила ближе — кулон на его груди засветился ровным тихим светом. Вскрикнула мавка, отпрянула и сгинула в зарослях папоротника.
Не отступился Миломир. Приходил снова и снова.
Долго следила она за ним из воды, шипела и скалилась, как кошка разъярённая. А он сидел на берегу и негромко сказывал ей, как расцвёл её любимый сад. Подплыла она ближе, слушала мгновенье — и вдруг нырнула, обдав его брызгами с ног до головы, и пропала.
В другой раз принёс Миломир венок из цветов полевых. Вышла мавка на берег — движения её ломаные, не живые. Протянула руку к цветам, а как коснулась — лепестки почернели. Она с ужасом отшатнулась, но в этот раз не сбежала, а села на бревно поваленное в нескольких шагах от него.
И с каждым разом злоба её таяла. Однажды запел Миломир старую песню, что они с детства знали. Мавка присела совсем рядом. Дыханье её студёное касалось его щеки. А потом медленно, с опаской, протянула она свою ладонь бледную, полупрозрачную — и положила ему на руку. И засиял амулет тепло и мягко. К великому их удивленью, рука Миломира не онемела от холода, а ладонь мавки на миг стала тёплой, живой, человечьей. Замерла она, и в глазах её впервые за долгое время промелькнула растерянность.
Понял Миломир — час пробил. Снял он амулет и протянул его мавке на раскрытой ладони.
— Глянь, Девана. Это твоё. Не одна ты — я всегда был рядом.
Коснулась мавка кулона. И в тот же миг посыпались с неё лесные мороки, словно листва старая. На миг предстала перед Миломиром прежняя Девана — испуганная, но красоты несказанной. Взглянула она ему в глаза — и осознала всё: и верность его тихую, и любовь его бесстрашную, что смерти оказалась сильнее.
— Миломир… — выдохнула она, и имя его слаще лесного пения прозвучало.
Притянул он её к себе и поцеловал. Истаял холод мавки, сменился предсмертным, да светлым теплом. Обрела она свободу, и душа её, чистая и лёгкая, была готова отойти в мир иной, где нет боли, нет тоски, нет чувств безответных.
Но Миломир сжал её руку и понял, что не может отпустить.
— Не оставлю тебя на этом пороге, — шепнул он. — Позволь проводить тебя до самого конца.
И словно услышали его небеса.
Той ночью видели жители деревни: упали за горизонт две яркие звезды, так близко друг к другу, будто были единым целым. А поутру нашли на берегу реки лишь одежду Миломира, аккуратно сложенную, да тот самый кулон. И камень в нём сделался прозрачным, словно родниковая вода.
С той поры покой пришёл в лес. И мавка больше не тревожила мужчин — ибо ушла она туда, где любви преград не ведают, и где вечная встреча ждёт те два сердца, коих даже смерть разлучить не смогла.
И вот в одну ночь лунную, когда туман укрыл берега, ушла Девана в речные волны, и сомкнулась гладь над ней — тихо, без всплеска, словно и не было её.
Вскорости поползли по деревне слухи жуткие. Мужья, что домой затемно ворочались, сказывали: слышался им девичий смех из камышей, виделись руки белые, что манят в омут. Заговорили люди: поселилась в лесу мавка — дитя теней, живым за свою короткую долю мстит.
А жил в той деревушке соседский парень, Миломиром звали. Долгие годы хранил он в сердце образ Деваны, да слова ей о том не молвил. Не поверил он, что душа её злобою обернулась. Помнил он тепло её улыбки, и крепко в нем жила надежда.
Как пропала Девана, не находил Миломир места. Решил он заглянуть в её светёлку — может, сыщется там что, что дорогу к разгадке укажет.
Всё в горнице осталось по-старому: постель не прибрана, книга на столе раскрыта, букет цветов полевых у оконца засох. Обошёл Миломир светёлку тихо, прислушиваясь — не отзовётся ли хоть малый след её. И пал его взгляд на сундук у стены. Стоял он чуть приотворённый.
Опустился Миломир на колени, поднял крышку. А там — вещи девичьи: рубахи шитые, ленты алые, шкатулка с украшеньицами простыми. На самом дне что-то блеснуло. Достал он — а это амулет древесный на шнурке кожаном. Вырезаны на нем ветви да листья переплетённые, а в середке — камень, что на глаз похож. Тёплым было дерево, будто чьё-то тепло в себе хранило.
Подумал Миломир: «Что за диво?» — и чует сердце: то не простая вещица, а ключ ко всей тайне.
Вспомнил он, что за деревней, в самой чаще, живёт старая Мара. Прозвали её люди ведьмой, ибо ведала она тайны, сокрытые от смертных, и с духами речь держать умела. «То моя последняя надежда», — решил Миломир и отправился к ней.
Лесной путь тянулся долго, словно век. Ветви за одежду хватали, туман по земле стлался, тени шевелились — живые, да и только. А Миломир всё идёт, в руке амулет сжимает.
Стояла изба ведьмы на краю болота, высокой травою поросшая. А сама Мара — сгорбленная, глазами пронзительная — уже на пороге ждала.
— Знаю, зачем пожаловал, — молвила хрипло, не дав и рта раскрыть. — За неё душой болеешь, так?
Протянул ей Миломир амулет:
— Что это? Почему у неё в светёлке нашёл?
Взяла Мара кулон, повертела его, вздохнула:
— Этот оберег я Деване незадолго до той поры дала. Проведала я её беду, видела, как сердце её рвётся. И молвила ей: «Коли уж станет невмоготу и задумаешь уйти — сохрани хоть искру себя. Амулет этот зло отведёт. А если станешь нечестью, одна лишь любовь истинная душу твою освободить сумеет».
— Любовь истинная? — переспросил Миломир.
— Она самая, — кивнула Мара. — Убережёт того, кто придёт к мавке с сердцем чистым. Не с жалостью, не с печалью, а с такой любовью, что смерти сильнее. Кого амулет признает, тот и достучится до человечьей сути её, хоть мавкой она обернись.
— Как же мне быть? — спросил Миломир. — Она ведь ничего не помнит. В омут людей затягивает!
— Оттого и творит зло, что боль её лютая обернулась тьмой, — ответила ведьма. — Амулет же покажет ей правду. Коли любишь по-настоящему — ступай. Только помни: мавка не властна над тем, кого амулет хранит, но и сама она не сразу в нём спасение признает.
Сжал Миломир амулет в ладони. И загорелись его глаза решимостью.
— Спасибо тебе на добром слове, — молвил он.
— Иди, — ответила Мара. — И запомни: любовь — это не только быть рядом. Это и отпустить смочь, коли так для неё лучше.
Поклонился Миломир и повернул к лесу. Ждало его самое тяжкое испытание — с мавкой свидеться, что была когда-то Деваной, и попытаться вернуть её… али дать ей волю.
Пошёл Миломир к реке. В первый же вечер увидел её среди ив. И страшно стало: кожа у мавки — белизны мертвенной, сквозь которую зелень лесная проступает, волосы — водорослями струятся, а глаза, что прежде ясными были, горят изумрудным холодным огнём. И нет у неё кожи на спине — зияет там пустота, и видно сердце замершее.
Бросилась она на Миломира, пытаясь закружить его в плясе смертном, защекотать до смерти, на дно утянуть. Да только ступила ближе — кулон на его груди засветился ровным тихим светом. Вскрикнула мавка, отпрянула и сгинула в зарослях папоротника.
Не отступился Миломир. Приходил снова и снова.
Долго следила она за ним из воды, шипела и скалилась, как кошка разъярённая. А он сидел на берегу и негромко сказывал ей, как расцвёл её любимый сад. Подплыла она ближе, слушала мгновенье — и вдруг нырнула, обдав его брызгами с ног до головы, и пропала.
В другой раз принёс Миломир венок из цветов полевых. Вышла мавка на берег — движения её ломаные, не живые. Протянула руку к цветам, а как коснулась — лепестки почернели. Она с ужасом отшатнулась, но в этот раз не сбежала, а села на бревно поваленное в нескольких шагах от него.
И с каждым разом злоба её таяла. Однажды запел Миломир старую песню, что они с детства знали. Мавка присела совсем рядом. Дыханье её студёное касалось его щеки. А потом медленно, с опаской, протянула она свою ладонь бледную, полупрозрачную — и положила ему на руку. И засиял амулет тепло и мягко. К великому их удивленью, рука Миломира не онемела от холода, а ладонь мавки на миг стала тёплой, живой, человечьей. Замерла она, и в глазах её впервые за долгое время промелькнула растерянность.
Понял Миломир — час пробил. Снял он амулет и протянул его мавке на раскрытой ладони.
— Глянь, Девана. Это твоё. Не одна ты — я всегда был рядом.
Коснулась мавка кулона. И в тот же миг посыпались с неё лесные мороки, словно листва старая. На миг предстала перед Миломиром прежняя Девана — испуганная, но красоты несказанной. Взглянула она ему в глаза — и осознала всё: и верность его тихую, и любовь его бесстрашную, что смерти оказалась сильнее.
— Миломир… — выдохнула она, и имя его слаще лесного пения прозвучало.
Притянул он её к себе и поцеловал. Истаял холод мавки, сменился предсмертным, да светлым теплом. Обрела она свободу, и душа её, чистая и лёгкая, была готова отойти в мир иной, где нет боли, нет тоски, нет чувств безответных.
Но Миломир сжал её руку и понял, что не может отпустить.
— Не оставлю тебя на этом пороге, — шепнул он. — Позволь проводить тебя до самого конца.
И словно услышали его небеса.
Той ночью видели жители деревни: упали за горизонт две яркие звезды, так близко друг к другу, будто были единым целым. А поутру нашли на берегу реки лишь одежду Миломира, аккуратно сложенную, да тот самый кулон. И камень в нём сделался прозрачным, словно родниковая вода.
С той поры покой пришёл в лес. И мавка больше не тревожила мужчин — ибо ушла она туда, где любви преград не ведают, и где вечная встреча ждёт те два сердца, коих даже смерть разлучить не смогла.
2 место. Безрукова Анна Даниловна «Сказ о русалочьей красоте»
Россия, Республика Татарстан, г. Казань
Россия, Республика Татарстан, г. Казань
Много ли о красоте девичьей писано, много ли сказок о ней рассказано, да только не успокоится всё душа русалки, что в отражении себя изо дня в день видит и слёзы льёт горькие. Как ни пой, как ни говори — всё ей не любо, всё горестно.
Имя её давно из памяти людской исчезло. Кликали её бабы деревенские то Водяницей, то мавкой, то Бог знает кем ещё — словом, нечистью проклятой. Да только не правы они были.
Не простой та русалка была, а бродницей.
Детишек от духов злых защищала. Путникам заплутавшим путь-дорогу отыскать помогала. Изо дня в день на благо человеческое старалась, место своё родное цветами невиданными украшала и всё ждала, когда люди словом добрым её помянут
Да хорошее быстро забывается.
А злое — страшное, душу отравляющее — ещё долго в умах человеческих живёт.
Как наступал паводок — так сразу вспоминали русалку.
Как кто в реке утопал — снова её кликали.
Сколько ни старалась бродница, сколько ни пыталась до сердец человеческих достучаться — не выходило.
Всё реже она на свет являлась.
Всё чаще в тени сидела, слёзы по участи своей проливала.
Зарос брод зеленью.
Сплелись в тугой узел лохматые космы.
А бродница всё глядела в отражение, всё смотрела на то, как лицо её морщинами да струпьями покрывалось, и на род человеческий обиду копила.
Долго ли, коротко ли жила так русалка.
Как-то в день ясный услышала песнь, что над бродом трелью звонкой разносилась. Столь чистым был голос, столь сладко к себе манил, что не выдержала бродница: выбралась из тени глянуть, что за диво на берег её выйти осмелилось.
То девица оказалась. Да не простая, а самая прекрасная на всём белом свете.
И губы у неё алые, словно заря вечерняя.
И глаза голубые, словно небо высокое.
И так она была красива, что зависть бродницу взяла лютая.
Прищурилась русалка. Увидала в пальцах тонких гребень из дерева красного и поняла: не простой он, а волшебный.
Проведёшь им раз по волосам — и засияют те в лучах солнечных.
Проведёшь два — и соберутся они в косу.
Проведёшь три — и такой красивой станешь, что все вокруг на руках носить будут.
“Забер-р-ру, — прошипела бродница, всё ближе к девице подбираясь, — укр-р-раду-у-у…”
Увидела девица нечисть страшную, из брода вылезающую. Как закричала, как вскочила с камня — так в воду вместе с гребнем и провалилась!
Бросилась бродница следом. Только хотела за гребнем поспеть, только направилась за ним по течению, как увидела руки девичьи, в отчаянии к ней протянутые.
Сжалилась русалка над невинной душою.
Отвернулась от гребня, вдоль реки уплывающего, схватила девицу за руки да вытащила из воды.
Долго ли, коротко ли ждала бронница, пока глаза голубые откроются. Спряталась за камнем, чтобы не напугать сызнова, и смотрела на красавицу спящую да на волосы её дивные.
Уж солнце к закату клонилось.
Уж смолкли птицы, в ветвях играющие.
Проснулась девица.
Вскочила на ноги, оглянулась. Затем серьёзной вдруг сделалась, встала лицом к броду да поклонилась ему в пояс.
— Спасибо тебе, бродница, — прошептала тихо, искренне, — и прости меня, дурёху, что не признала я тебя, как сразу увидела. Думалось мне, что мавка забрать пришла, да разве стала бы нечисть всякая душу спасать? Вовек благодарна буду, не забуду твоей доброты, красавица водная.
— Кто-о-о? — так обомлела бродница, что аж из-за камня показалась. — Краса-а-авица?
— Кто чист душою — тот и снаружи красив станется, — улыбнулась девица. — А коль надобно космы расчесать, то я и здесь помочь готова. Гребень-то мой утонул, да я и без него могу справиться: пока батька мне его не вырезал, я пальцами всегда чесалась. Хочешь, и тебя научу?
Поняла русалка, что не было в том гребне силы волшебной.
Поняла — и заплакала горючими слезами, на землю жемчугом падающими.
И отныне в отражении своём нечисти она ни дня не видывала.
* * *
Много ли о красоте девичьей писано, много ли сказок о ней рассказано. Да только нет на свете красивее той, что бродницей величают.
Одни говорят, что она им путь-дорогу отыскать помогла.
Другие — что дитятко их ненаглядное от смерти спасла.
Третьи — что все беды да паводки только из-за неё и случаются.
Только не слушает их отныне русалка. Изо дня в день дом родной украшает, космы длинные пальцами расчёсывает да добрым словом девицу одну поминает.
И сказ о ней да о броде её из уст в уста по сей день передаётся.
Имя её давно из памяти людской исчезло. Кликали её бабы деревенские то Водяницей, то мавкой, то Бог знает кем ещё — словом, нечистью проклятой. Да только не правы они были.
Не простой та русалка была, а бродницей.
Детишек от духов злых защищала. Путникам заплутавшим путь-дорогу отыскать помогала. Изо дня в день на благо человеческое старалась, место своё родное цветами невиданными украшала и всё ждала, когда люди словом добрым её помянут
Да хорошее быстро забывается.
А злое — страшное, душу отравляющее — ещё долго в умах человеческих живёт.
Как наступал паводок — так сразу вспоминали русалку.
Как кто в реке утопал — снова её кликали.
Сколько ни старалась бродница, сколько ни пыталась до сердец человеческих достучаться — не выходило.
Всё реже она на свет являлась.
Всё чаще в тени сидела, слёзы по участи своей проливала.
Зарос брод зеленью.
Сплелись в тугой узел лохматые космы.
А бродница всё глядела в отражение, всё смотрела на то, как лицо её морщинами да струпьями покрывалось, и на род человеческий обиду копила.
Долго ли, коротко ли жила так русалка.
Как-то в день ясный услышала песнь, что над бродом трелью звонкой разносилась. Столь чистым был голос, столь сладко к себе манил, что не выдержала бродница: выбралась из тени глянуть, что за диво на берег её выйти осмелилось.
То девица оказалась. Да не простая, а самая прекрасная на всём белом свете.
И губы у неё алые, словно заря вечерняя.
И глаза голубые, словно небо высокое.
И так она была красива, что зависть бродницу взяла лютая.
Прищурилась русалка. Увидала в пальцах тонких гребень из дерева красного и поняла: не простой он, а волшебный.
Проведёшь им раз по волосам — и засияют те в лучах солнечных.
Проведёшь два — и соберутся они в косу.
Проведёшь три — и такой красивой станешь, что все вокруг на руках носить будут.
“Забер-р-ру, — прошипела бродница, всё ближе к девице подбираясь, — укр-р-раду-у-у…”
Увидела девица нечисть страшную, из брода вылезающую. Как закричала, как вскочила с камня — так в воду вместе с гребнем и провалилась!
Бросилась бродница следом. Только хотела за гребнем поспеть, только направилась за ним по течению, как увидела руки девичьи, в отчаянии к ней протянутые.
Сжалилась русалка над невинной душою.
Отвернулась от гребня, вдоль реки уплывающего, схватила девицу за руки да вытащила из воды.
Долго ли, коротко ли ждала бронница, пока глаза голубые откроются. Спряталась за камнем, чтобы не напугать сызнова, и смотрела на красавицу спящую да на волосы её дивные.
Уж солнце к закату клонилось.
Уж смолкли птицы, в ветвях играющие.
Проснулась девица.
Вскочила на ноги, оглянулась. Затем серьёзной вдруг сделалась, встала лицом к броду да поклонилась ему в пояс.
— Спасибо тебе, бродница, — прошептала тихо, искренне, — и прости меня, дурёху, что не признала я тебя, как сразу увидела. Думалось мне, что мавка забрать пришла, да разве стала бы нечисть всякая душу спасать? Вовек благодарна буду, не забуду твоей доброты, красавица водная.
— Кто-о-о? — так обомлела бродница, что аж из-за камня показалась. — Краса-а-авица?
— Кто чист душою — тот и снаружи красив станется, — улыбнулась девица. — А коль надобно космы расчесать, то я и здесь помочь готова. Гребень-то мой утонул, да я и без него могу справиться: пока батька мне его не вырезал, я пальцами всегда чесалась. Хочешь, и тебя научу?
Поняла русалка, что не было в том гребне силы волшебной.
Поняла — и заплакала горючими слезами, на землю жемчугом падающими.
И отныне в отражении своём нечисти она ни дня не видывала.
* * *
Много ли о красоте девичьей писано, много ли сказок о ней рассказано. Да только нет на свете красивее той, что бродницей величают.
Одни говорят, что она им путь-дорогу отыскать помогла.
Другие — что дитятко их ненаглядное от смерти спасла.
Третьи — что все беды да паводки только из-за неё и случаются.
Только не слушает их отныне русалка. Изо дня в день дом родной украшает, космы длинные пальцами расчёсывает да добрым словом девицу одну поминает.
И сказ о ней да о броде её из уст в уста по сей день передаётся.
3 место. Тришина Александра Михайловна «Омутница и пастух. Сказ о последней навьей невесте»
Россия, Московская область, г. Видное
Россия, Московская область, г. Видное
В землях смоленских, где реки петляют, как заячьи следы, а леса стоят стеной непроглядной, есть озерцо, прозванное Синий Глаз. Круглое, ровное, вода в нём такого густого синего цвета, что кажется — глядит на тебя из-под земли сам небесный свод. Но красота эта обманчива. Глубина в Синим Глазу не меряна. Старики сказывали, будто озеро то — сквозное. Нырнёшь — и выплывешь уже в Навьем царстве, где мёртвые до скончания века хороводы водят, не зная покоя.
А жила в том озере Омутница.
Кто она такая? Ни русалка, ни мавка, ни водяниха. Из другого теста слеплена. Русалки — они девы утопшие, мавки — некрещёные младенцы, что без имени сгинули. А Омутница — дочь самого Озера. Родилась она не из бабьего чрева, а из тишины и тьмы, что на дне спрессовались за тысячу лет. Когда боги отступили от мира, а люди про старые договоры забыли, тоска озёрная, невыплаканная, сгустилась и обрела тело.
Была Омутница черноволоса, бледна, тонка, как стебель камыша. Глаза — два омута без дна, в которых даже звёзды не отражались. Платье на ней — из водорослей шёлковых, что светятся в темноте мертвенным синим огнём. Днём она спала на дне, в тереме из белых раковин-перловиц, а ночью поднималась на поверхность, садилась на чёрный валун посреди озера и плела сети. Плела она их из лунного света, и были те сети невидимы, но прочнее стали. Накинет на путника — и не вырваться.
Зачем плела? Сама не знала. Так мать-тишина велела. Чуяла Омутница: пока плетёт — держит равновесие. Перестанет — и либо озеро в землю уйдёт, либо сама она растает, как туман на рассвете. Скучно ей было, одиноко. Иногда заманивала к себе заплутавших рыбаков, но не топила, а просто слушала, как они кричат от ужаса. Хоть какой-то звук в вечной тишине. А насытившись страхом, отпускала — мокрых, седых, но живых.
Так и текли годы.
Однажды летом, в самую макушку тепла, пригнал на берег Синего Глаза стадо молодой пастух Яромир. Был он нездешний, пришлый, нанялся к богатому мельнику скотину пасти. Лицом светел, волосом рус, глаза голубые — не то что у местных, тёмных да угрюмых. Никто ему про озеро не сказал худого слова: то ли забыли предупредить, то ли со зла промолчали. Расположился Яромир на травке, достал свирель, да как заиграет!
Зазвучала над водой мелодия живая, тёплая, как дыхание любимой. Коровы легли в тени, птицы притихли, даже ветер — и тот слушать остановился. А на дне озера Омутница враз проснулась. Сперва разгневалась: кто посмел нарушить её покой? Стала подниматься, чтобы наказать дерзкого. Но мелодия проникала сквозь воду, сквозь раковины, сквозь саму её суть — и вдруг в груди у Омутницы что-то дрогнуло. Впервые за тысячу лет ей не захотелось пугать.
Вынырнула она тихо, без всплеска, у самого берега, спряталась за камышами. Глядит — сидит на траве юноша, глаза закрыты, играет, а лицо светится радостью. И таким он ей показался… тёплым. У Омутницы-то всё вокруг холодное было: вода, ил, раковины, собственная кожа. А тут — живой огонь.
Весь день просидела она в камышах. Вечером Яромир угнал стадо в деревню, а Омутница всплыла на середину озера и задумалась. Лунная сеть в руках сама собой распустилась. Тишина вокруг стала не такой гнетущей. И поняла Омутница: пропала.
На следующий день пастух вернулся. И снова играл. И снова пряталась она в осоке, набираясь смелости. А на третий день Яромир вдруг перестал играть и сказал громко, глядя прямо на камыши:
— Выходи. Третий день ты там сидишь. Думаешь, я не чую? У пастуха глаз намётанный. Не бойся.
И вышла она. Из камышей, по воде, как по полу, босая, в синем своём платье светящемся. Яромир обмер, но не побежал. Уставился на неё и прошептал:
— Ты кто? Русалка?
— Омутница, — ответила она, и голос её был как звон далёкого колокольца под водой. — Я здесь всегда жила.
— Красивая какая, — сказал пастух, и это было не заклинание, не лесть, а простая человеческая правда.
И случилось чудо. От слов его тёплых в очах Омутницы впервые за всё время отразился свет — не лунный, не синий, а солнечный, жёлтый, живой. Испугалась она этого чувства, бросилась в воду и пропала на целую седмицу.
Но пастух Яромир приходил каждый день. Играл. Ждал. Разговаривал с водой, рассказывал про свою жизнь, про то, как в соседнем селе девки хороводы водят, как рожь колосится, как пахнет печёный хлеб. Омутница слушала со дна, и с каждым словом ей всё больше хотелось наверх, к нему, в мир запахов и тепла.
На восьмой день вышла она опять. Села рядом, но не касаясь. И начали они говорить. Вернее, он говорил, а она спрашивала — о вещах, которые нам кажутся простыми, а для неё были чудом из чудес. Почему трава зелёная? Отчего смеются дети? Зачем люди умирают, если любят?
На последний вопрос Яромир ответил не сразу. А потом взял и — сам не зная, что творит — поцеловал холодную, как речной жемчуг, руку Омутницы. И в тот же миг рука потеплела. Омутница ахнула, отдёрнулась, но было поздно: частичка его тепла проникла в неё навсегда.
— Я хочу к тебе, — прошептала она. — В твой мир. Хочу увидеть солнце не сквозь воду, а в небе. Хочу есть хлеб, а не тину. Хочу… умереть когда-нибудь. Как люди.
— А разве можно? — спросил пастух.
— В старых сказаниях говорится, — ответила Омутница, — что если дух полюбит человека и захочет стать смертным, он должен отдать самое дорогое. А у меня только одна ценность — моя озёрная душа, моя тишина. Если я верну её Озеру, оно отпустит меня на семь лет земной жизни. А потом — тьма.
— Всего семь лет? — нахмурился Яромир.
— Семь лет — это вечность для тех, кто любит, — улыбнулась Омутница. — Я тысячу лет ждала тебя. Семь — это дар.
И в ту же ночь совершился древний обряд. Вышла Омутница на середину Синего Глаза, поклонилась на четыре стороны, прошептала слова прощания. Вода вокруг неё закипела, закружилась воронкой. Из груди её вырвался синий свет — её бессмертие, её чародейная сила — и ушёл в глубину. А сама она, потеряв сознание, рухнула в воду, но уже не как дух, а как живая, тёплая, смертная женщина.
Яромир вытащил её на берег, закутал в свой армяк. Открыла она глаза — а они уже не бездонные, а простые, карие, с золотыми искорками. У озера Синий Глаз забрали дочь? Нет. Отпустил. Но предупредил глухим раскатом из глубины: «Помни, дочь: семь лет, и ни днём больше».
Стали они жить в деревне. Яромир взял её в жёны, назвал Милавой — потому что прежнего имени ей больше носить не полагалось. Бывшая Омутница оказалась женой ласковой, хозяйкой справной, только воды до дрожи боялась и к реке не подходила. Родила она Яромиру двух сыновей — светленьких, как отец, но с глубокими, серьёзными глазами матери.
Шли годы. Седьмой наступил незаметно. Осенью, в день своего обращения, Милава пришла на берег Синего Глаза. Села на тот самый валун, где когда-то плела лунные сети. Из озера поднялся туман, и послышался ей голос — не злой, не добрый, а равнодушный, как сама вечность: «Пора, дочь».
Яромир стоял на берегу, белый как полотно. Сыновья плакали.
— Не бойся, — сказала им Милава. — Я не умру. Я просто вернусь туда, где меня больше нет. Но та, кто любила вас, — она останется здесь, в вас, в каждой капле дождя, в каждом отражении в воде. Только не бойтесь тихих омутов. Они не злые. Они просто очень, очень глубокие.
Сказала, поцеловала каждого и — исчезла. Не утонула, не провалилась, а будто истаяла, стала туманом, а туман ветер разнёс над водой.
Озеро Синий Глаз с тех пор обмелело, говорят. Будто выплакало свою единственную любовь. Но когда в летнюю ночь над гладью стоит полная луна, можно увидеть на старом валуне две тени — мужскую и женскую. Сидят, прижавшись друг к другу, и слушают, как где-то далеко играет свирель.
А в деревне той по сей день девушкам на счастье дарят не монетку, а маленький букетик водных лилий — в память о той, что променяла вечность на семь лет любви и выиграла. Потому что даже самый тихий омут способен родить великое чувство. Нужно только не побояться в него заглянуть.
А жила в том озере Омутница.
Кто она такая? Ни русалка, ни мавка, ни водяниха. Из другого теста слеплена. Русалки — они девы утопшие, мавки — некрещёные младенцы, что без имени сгинули. А Омутница — дочь самого Озера. Родилась она не из бабьего чрева, а из тишины и тьмы, что на дне спрессовались за тысячу лет. Когда боги отступили от мира, а люди про старые договоры забыли, тоска озёрная, невыплаканная, сгустилась и обрела тело.
Была Омутница черноволоса, бледна, тонка, как стебель камыша. Глаза — два омута без дна, в которых даже звёзды не отражались. Платье на ней — из водорослей шёлковых, что светятся в темноте мертвенным синим огнём. Днём она спала на дне, в тереме из белых раковин-перловиц, а ночью поднималась на поверхность, садилась на чёрный валун посреди озера и плела сети. Плела она их из лунного света, и были те сети невидимы, но прочнее стали. Накинет на путника — и не вырваться.
Зачем плела? Сама не знала. Так мать-тишина велела. Чуяла Омутница: пока плетёт — держит равновесие. Перестанет — и либо озеро в землю уйдёт, либо сама она растает, как туман на рассвете. Скучно ей было, одиноко. Иногда заманивала к себе заплутавших рыбаков, но не топила, а просто слушала, как они кричат от ужаса. Хоть какой-то звук в вечной тишине. А насытившись страхом, отпускала — мокрых, седых, но живых.
Так и текли годы.
Однажды летом, в самую макушку тепла, пригнал на берег Синего Глаза стадо молодой пастух Яромир. Был он нездешний, пришлый, нанялся к богатому мельнику скотину пасти. Лицом светел, волосом рус, глаза голубые — не то что у местных, тёмных да угрюмых. Никто ему про озеро не сказал худого слова: то ли забыли предупредить, то ли со зла промолчали. Расположился Яромир на травке, достал свирель, да как заиграет!
Зазвучала над водой мелодия живая, тёплая, как дыхание любимой. Коровы легли в тени, птицы притихли, даже ветер — и тот слушать остановился. А на дне озера Омутница враз проснулась. Сперва разгневалась: кто посмел нарушить её покой? Стала подниматься, чтобы наказать дерзкого. Но мелодия проникала сквозь воду, сквозь раковины, сквозь саму её суть — и вдруг в груди у Омутницы что-то дрогнуло. Впервые за тысячу лет ей не захотелось пугать.
Вынырнула она тихо, без всплеска, у самого берега, спряталась за камышами. Глядит — сидит на траве юноша, глаза закрыты, играет, а лицо светится радостью. И таким он ей показался… тёплым. У Омутницы-то всё вокруг холодное было: вода, ил, раковины, собственная кожа. А тут — живой огонь.
Весь день просидела она в камышах. Вечером Яромир угнал стадо в деревню, а Омутница всплыла на середину озера и задумалась. Лунная сеть в руках сама собой распустилась. Тишина вокруг стала не такой гнетущей. И поняла Омутница: пропала.
На следующий день пастух вернулся. И снова играл. И снова пряталась она в осоке, набираясь смелости. А на третий день Яромир вдруг перестал играть и сказал громко, глядя прямо на камыши:
— Выходи. Третий день ты там сидишь. Думаешь, я не чую? У пастуха глаз намётанный. Не бойся.
И вышла она. Из камышей, по воде, как по полу, босая, в синем своём платье светящемся. Яромир обмер, но не побежал. Уставился на неё и прошептал:
— Ты кто? Русалка?
— Омутница, — ответила она, и голос её был как звон далёкого колокольца под водой. — Я здесь всегда жила.
— Красивая какая, — сказал пастух, и это было не заклинание, не лесть, а простая человеческая правда.
И случилось чудо. От слов его тёплых в очах Омутницы впервые за всё время отразился свет — не лунный, не синий, а солнечный, жёлтый, живой. Испугалась она этого чувства, бросилась в воду и пропала на целую седмицу.
Но пастух Яромир приходил каждый день. Играл. Ждал. Разговаривал с водой, рассказывал про свою жизнь, про то, как в соседнем селе девки хороводы водят, как рожь колосится, как пахнет печёный хлеб. Омутница слушала со дна, и с каждым словом ей всё больше хотелось наверх, к нему, в мир запахов и тепла.
На восьмой день вышла она опять. Села рядом, но не касаясь. И начали они говорить. Вернее, он говорил, а она спрашивала — о вещах, которые нам кажутся простыми, а для неё были чудом из чудес. Почему трава зелёная? Отчего смеются дети? Зачем люди умирают, если любят?
На последний вопрос Яромир ответил не сразу. А потом взял и — сам не зная, что творит — поцеловал холодную, как речной жемчуг, руку Омутницы. И в тот же миг рука потеплела. Омутница ахнула, отдёрнулась, но было поздно: частичка его тепла проникла в неё навсегда.
— Я хочу к тебе, — прошептала она. — В твой мир. Хочу увидеть солнце не сквозь воду, а в небе. Хочу есть хлеб, а не тину. Хочу… умереть когда-нибудь. Как люди.
— А разве можно? — спросил пастух.
— В старых сказаниях говорится, — ответила Омутница, — что если дух полюбит человека и захочет стать смертным, он должен отдать самое дорогое. А у меня только одна ценность — моя озёрная душа, моя тишина. Если я верну её Озеру, оно отпустит меня на семь лет земной жизни. А потом — тьма.
— Всего семь лет? — нахмурился Яромир.
— Семь лет — это вечность для тех, кто любит, — улыбнулась Омутница. — Я тысячу лет ждала тебя. Семь — это дар.
И в ту же ночь совершился древний обряд. Вышла Омутница на середину Синего Глаза, поклонилась на четыре стороны, прошептала слова прощания. Вода вокруг неё закипела, закружилась воронкой. Из груди её вырвался синий свет — её бессмертие, её чародейная сила — и ушёл в глубину. А сама она, потеряв сознание, рухнула в воду, но уже не как дух, а как живая, тёплая, смертная женщина.
Яромир вытащил её на берег, закутал в свой армяк. Открыла она глаза — а они уже не бездонные, а простые, карие, с золотыми искорками. У озера Синий Глаз забрали дочь? Нет. Отпустил. Но предупредил глухим раскатом из глубины: «Помни, дочь: семь лет, и ни днём больше».
Стали они жить в деревне. Яромир взял её в жёны, назвал Милавой — потому что прежнего имени ей больше носить не полагалось. Бывшая Омутница оказалась женой ласковой, хозяйкой справной, только воды до дрожи боялась и к реке не подходила. Родила она Яромиру двух сыновей — светленьких, как отец, но с глубокими, серьёзными глазами матери.
Шли годы. Седьмой наступил незаметно. Осенью, в день своего обращения, Милава пришла на берег Синего Глаза. Села на тот самый валун, где когда-то плела лунные сети. Из озера поднялся туман, и послышался ей голос — не злой, не добрый, а равнодушный, как сама вечность: «Пора, дочь».
Яромир стоял на берегу, белый как полотно. Сыновья плакали.
— Не бойся, — сказала им Милава. — Я не умру. Я просто вернусь туда, где меня больше нет. Но та, кто любила вас, — она останется здесь, в вас, в каждой капле дождя, в каждом отражении в воде. Только не бойтесь тихих омутов. Они не злые. Они просто очень, очень глубокие.
Сказала, поцеловала каждого и — исчезла. Не утонула, не провалилась, а будто истаяла, стала туманом, а туман ветер разнёс над водой.
Озеро Синий Глаз с тех пор обмелело, говорят. Будто выплакало свою единственную любовь. Но когда в летнюю ночь над гладью стоит полная луна, можно увидеть на старом валуне две тени — мужскую и женскую. Сидят, прижавшись друг к другу, и слушают, как где-то далеко играет свирель.
А в деревне той по сей день девушкам на счастье дарят не монетку, а маленький букетик водных лилий — в память о той, что променяла вечность на семь лет любви и выиграла. Потому что даже самый тихий омут способен родить великое чувство. Нужно только не побояться в него заглянуть.
